Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

Аборты

31:56 · Семья и дети

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

У каждого свой набор слёз, у каждого свой набор прошений. И хотя тема сегодняшней проповеди, она, как сказано, говорено-переговорено, вот я бы всё-таки хотел её поднять. С одной стороны, для того, чтобы людям, которые виновны в этом, правильно каяться, а люди, которые не виновны в этом, имели бы предостережение. А поскольку большинство людей, которые здесь присутствуют, в основном у нас голубочки наши, вот тема эта — детоубийство.

Сколько за восемнадцать лет моей службы мне довелось услышать, увидеть, поучаствовать в массе житейских историй, предметов, связанных с детоубийством. И в советские годы аборт — это была распространённая иезуитская практика. Бесплатная с пятьдесят пятого года.

Вот. Почему семья шла на убийство? Я хочу подчеркнуть — семья. Почему-то считается, что в убийстве виновата женщина. Мужчина не виноват. В убийстве виноваты оба супруга. Обычно в большинстве случаев мужчины занимают политику или тактику: «Решай сама».

Но виноваты всегда двое. Какие оправдания ни придумывают себе женщины, я вот, знаете, за столько лет подсобрал их кучу. И что нищету плодить, и ещё рано, негде жить, надо учиться, институт закончить, и прочая чушь. Или, как сказано, безумные глаголы.

Я помню первую историю: как-то так же Господь привёл голубочка, которая каялась мне в своих абортах. И, знаете, я молодой священник, и когда я это всё услышал, я, мне тяжело было это представить. Я спросил: «Сколько вот у вас абортов?» Она говорит: «Не помню, за тридцать».

Тридцать абортов, тридцать убитых детей. В год по нескольку раз выходили. А понимаете, я как представлю это всё, вот, я её исповедовал. Это была моя вот первая абортница такая, знаете, и я растерялся. Ну, как представить себе человека, который убил одного, убил тридцать. Я растерялся. На неё смотрю, а она говорит: «Ну, [это искажение]. Нам врач говорит: только не затягивайте до двадцати недель — и чик, чик, чик, и всё. Всё сделаем. Вакуум». Прибор такой даже был. Вакуум создавал и вытягивал всё. А я стал, знаете, что я? У меня слёзы потекли, я...

Она говорит: «Батюшка, а чего вы, чего вы расстроились?» Я говорю: «Ты людей убила, ты тридцать человек погубила». Она говорит: «Ну так жизнь такая». Вот оно: не мы такие, жизнь такая. За этими словами только рогов бесовских не торчит. Я ничего, я хороший человек. Это жизнь, это меня заставили. Это вот они все плохие, а я хороший человек.

Представьте себе, а я бы ввёл это насильно: в аптеке отдел, и назвать его «лекарства для убийства младенцев». Вот так и назвать — для убийства. А мамам, которые хотят это сделать, предлагал бы следующее: дождаться рождения, выдавать нож и резать в колыбельке.

Вы думаете, жестоко? Сколько тысяч историй разных: и негде жить, и нету денег, и заставили, уговорили. И обильную жатву снял бес и снимает. Ну-ка вспомните, сколько вифлеемских младенцев царь Ирод уничтожил за один день.

Не помните? Помните, вот там, когда он искал Иисуса Христа. Четырнадцать тысяч. А на сегодняшний день, это по России данные, каждый день погибает тринадцать тысяч детей. Каждый день. В день!

У него был один день, у Ирода, и он был проклят на все века. Слово «Ирод» стало назидательным. У нас такое каждый день происходит. И грехом мы это почему-то не считаем. Это было там, в юности, тогда-то. Сейчас-то уже этого нет. Сейчас-то я уже забыл. Этого уже я не повторю. А что делать с тем, что уже есть?

По закону на сегодняшний день за убийство непреднамеренное одного человека, насколько я помню, я могу ошибаться, от пяти до восьми лет. А преднамеренное — до двенадцати, до пятнадцати, там, по-моему, что-то такое. Я не очень хорошо помню, давно не учил. Девяносто пятая статья УК ССР: преднамеренное убийство — от пятнадцати лет до...

до расстрела. Сколько каждая из вас на себе носит? Мы сейчас не будем вдаваться в подробности, почему это происходило и что явилось причиной, но почему-то вы посчитали, что эти причины — финансовые, негде коляску поставить, некуда положить, там, свекровь, мама, папа, всё что угодно — они важнее, чем жизнь.

Кроме того, что женщина и мужчина, муж с женой, повинны в убийстве, это не просто убийство. Это не равный по силе вам человек, которому вы воткнули нож или в целях самообороны, или ещё каким образом. Это беспомощный младенец.

Вы украли эту жизнь. Не будет семьи, не станет он ничьим отцом, не родятся у него дети. Вот мы были в роддоме, там освящали. И вот вы знаете, две двери: налево — там рожают мамочки, а направо — те, кто убивает. Вот так в жизни у нас происходит, у каждого. Хочешь направо, хочешь налево. Выбирай.

Выбирай, но потом будь любезен ответить за свой выбор, за своё решение. Но последнее слово, всегда последнее, остаётся за мамой. За будущей мамой. И вот мне довелось один раз совершенно случайно: у женщины прошли сроки, её родственники меня вызвали. Вызвали, ну, говорят: «Батюшка, помолитесь, чтобы они родили, ну, чтобы она родила».

И я ждал её. И вот три мамочки, как это, абортарии, да? Абортарии. Пришли, я-то откуда знаю, куда они пришли, эти всякие там. Я никак не мог понять. Знаете, такие, как они.

Рубашки такие вышитые, простынки с собой, всё белоснежное. Думаю, ну, наверное, рожать. А ничего нету. Ну, я просто внизу сижу тихонько, и у них разговор. А сами, ну, им лет двадцать, девятнадцать, молодые. «А вы не знаете, а это больно, а это не больно?» Я думаю, может, какие-то женские процедуры, я ж... как сказать-то. А неудобно. А что вы пришли? Неудобно спрашивать. А когда до меня дошло, что аборты, тут меня это, как называется, да? Прорвало. Вот, вот что-то в этом роде.

Но как прорвало, понимаете, я... Мне страшно стало. Вот честное слово, знаете, как будто бы вот собака дикая вот какая-то выбежала. Мне стало страшно, и я от этого страха им тут... Неловко так было, потом извинялся. Я им выдал. Я говорю: «На войне люди Родину защищают, так потом всю жизнь каются, что врагов убивали. А вы же пошли сами, вы же убийцы. Посмотрите, у вас же руки в крови». Вот. Ну, так, как сказать, это эмоционально было, знаете, как накричал я. Ну, в общем, отправились. Так получилось, что все как передумали там, знаете, как, ну: «Да, вот мы там думали, мы не знали».

Вот. Выходит врач, говорит: «Что же вы себе позволяете? Вы же без дохода нас оставите». Без дохода. И я занялся тогда этой проблемой. И вот знаете, у меня была прихожанка, которая была акушером. Вот в этих делах. И вот она мне описывала, я не буду описывать технически, как это происходит, многие из вас знают. Она мне как-то прочла одну строчку из инструкции. Значит, вот такая ложка с заточенными зубьями, которая разрубает внутри женщины плод или выскребает плод, да? Так вот, у неё была инструкция: «ввести и нажать до пенно-кровавого хруста». Уже сколько лет прошло, я эти слова забыть не могу.

Нажать до пенно-кровавого хруста. Господи, до чего ж мы дожили? Ни одно животное своих детей не убивает. Даже в период опасности телом своим накрывает. Мы же венец, венец творения.

Мы последнее, что Господь создал. Всё на этом свете служит для нас: пища, тень, еда, вода — всё. Ни одно из самых низших творений Господа бессловесных не творит такого, что делаем мы. И не просто делает. Мы же как? Мы же пытаемся спихнуть всё.

Сколько я говорил с людьми, которые решали принять, сделать аборт. «Я-то хочу, но, но и вот это, вот, вот, вот нету у меня, нету у меня, нету у меня». «Но я, — говорит, — очень хочу ребёнка». Вот. Вот пришла ко мне такая, говорит: «Я сама хочу, но это». Я говорю: «Договорились. Переезжай ко мне, у меня комната, будешь у меня жить». Она говорит: «Не, ну что вы». Я говорю: «Так ребёнка, значит, хочешь?» — «Хочу». — «Переезжай». — «Не, ну что вы». — «Поехали». — «Да не. Я уже всё решила».

— А кто тебе дал право решать? В нашей жизни, в нашей жизни мы можем распоряжаться, распоряжаться тем, что Господь нам даёт. А это время. Как часто вот, да, бывает жалко времени, вот упущенного, потерянного, что не выучил язык, не съездила посмотреть, не увидела, не пообщалась. Что гордый был или тщеславная была, что не умела ни веселиться, не умела ни, ни плакать, не умела и не хотела учиться этому всему, не хотел учиться. И вот жалко времени.

Каждый человек проходит к своему финишу очень долгий, болезненный путь, именно болезненный. Счастлив тот человек, который нашёл своё призвание. Счастлив тот человек. И как тяжело жить человеку, который не знает, кто он и чем ему заняться в этом мире.

И тем более страшно и плачевно, что человек пытается подмять под себя окружающих и окружающий мир и переделать его под свои нужды. Как это на самом деле страшно. «Служите мне все, я так хочу. Вот будет так, как я хочу». И вот получается, знаете, такой не человек, а такой монстр.

И... Ну как вам сказать? Вот даже люди мне многие приходят и говорят: «Батюшка, вот як так вот получается? Я роблю на двух работах, там у меня мужа нема, двое деток, всё, а оно живёт таке ото чудо яке. И грошей у него о, и машина у него ампортная, и там, и всё». А не человек — монстр. Как же так происходит? А тут простой ответ: бес рассчитался. Человек служит бесу, бес рассчитывается.

Всё, что нужно для человека, — это задать себе вопрос: кому я служу? И если в вашем разговоре присутствуют такие слова, как «я», «хороший», «другие», «заставили», то вы служите бесу. А если в вашем разговоре присутствуют такие слова, как «каюсь», «виноват», «виновата», «приложу все усилия, чтобы исправить», «научите как», вы служите Господу, потому что православный христианин — это человек постоянного духовного движения вперёд, постоянного. Почему? Наша жизнь похожа на этот аналой. Вот посмотрите, вот это от рождения, вот это смерть. Мы родились, и если мы начинаем вот, ну там, с семи, с десяти лет духовно расти, познавать мир духовный, мы остаёмся на месте, мы не двигаемся вперёд.

Нет, подождите. Почему? Потому что мы находимся в падшем состоянии. Вы помните, да, что нас выгнали из рая? Не, может, кто-то забыл. Я напомню. Нас выгнали из рая. И для того, чтобы остаться на месте, надо двигаться вперёд. А чтобы двигаться вперёд, надо духовно бежать, не идти — бежать.

Потому что если человек замирает, он естественным образом начинает скатываться, падать, и предела этому месту нет. Почему я поднял сегодня эту тему? Как я уже говорил, говорено-переговорено, все всё понимают. Но цифра эта в тринадцать тысяч, она же не уменьшается. Слова-то какие придумали — «нищету плодить». Вот это язык поотрубать только за это.

Мне очень нравится указ времён Петра Первого: «А кои бабки-ведуньи, прочие знахари и некие от бесова плоды изводить будут или прельщать крестьян, или настраивать, пороть на дворовой площади прилюдно, руки рубить, ноздри рвать, клеймить калёным железом лобно», то есть во лбу.

Это [повадье акушерское, повадье акушерское]. Вот пример. Моя прихожанка. Приходит: «Батюшка, благословите на роды». Всё. Довольная такая. Ну, четвёртый месяц. Одиннадцать лет люди не могли зачать. Молились, на коленях стояли, плакали. Зачала. Довольная. Ну как? Ну, одиннадцать лет, представляете себе? Приходим к врачу, и он ей: «Вы что, с ума сошли? В вашем возрасте только аборт». Она в слёзы. Я её поддержал. Направляет нас там на УЗИ, УЗИ, а там всё: ребёнок даун, урод, там чё-то у него не хватает. Всё. Она уже, ну, я не знаю, как сказать её состояние, там уже даже не истерика, она только подскуливала так, знаете, как собака побитая.

Ну, я её, я ободрил. Я говорю: «Всё, к врачам больше не ходи». Правильно. Протекла беременность. Родила она вот такенного здорового пупса. Ой, как хорошо. Хорошо, что батюшку послушала. И, значит, единственное, что я её... Она говорит: «Батюшка, ну, один раз по мордасам, ну разрешите? Ну, один раз».

Я говорю: «Нельзя, Надя, нельзя. Ну, неправильно это». Сколько ей лет? Сорок восемь. Ну да. И вот так далее, и тому подобное. Понимаете, такие вот нюансы, которые у нас возникают, они упираются в одно и то же, в наш что? Страх. Страх. Мы боимся, мы боимся. А страх — это что такое? Бес. Когда-то один святой сказал потрясающую фразу, мне она очень понравилась: «Страх — это плевок в лицо Богу». Я не верю Тебе, я не доверяю Тебе. Я боюсь, потому что я Тебе не верю.

Очень хорошая фраза. Это на самом деле тяжело. Вот довериться Господу на сто процентов. Ну, давайте не будем, как призывают, лукавить, обманывать себя. Это тяжело сказать: «Господи, я Тебе верю, я Тебе доверяю». Я вот всегда привожу пример очень такой яркий, когда — что такое верить Богу? Верить Богу — это как прыгать с парашютом.

Доверие, доверие. Вот довериться Господу полностью. И потом после этого жизнь наша кардинальным образом меняется, просто кардинальным образом. Мы перестаём тревожиться. Всё будет по воле Божией. Ну, вот у нас был случай. Вот это у меня знаковый очень.

Едем мы, значит, меня попросили за тридцать километров от Одессы освятить дачу. Ну, хорошо. Едем мы, и такая духовная беседа пошла, знаете, в машине. Вот и заговорились. В общем, когда уже приехали туда, а уже бензин всё, ну, закончился. То есть мы пока доехали, он там и заглох, машина. А там от трассы шесть километров, а заправок на том участке ближайших километров двадцать. Ну, так получилось, ну, нет. Вот представьте себе: я в чистом поле, машина без канистры и люди эти. Говорит: «Батюшка, что делать?» Я говорю: «Ну что делать? У вас его, бензина, нет?»

Говорит: «Нет». И людей рядом вокруг никого. А там такое заброшенное, только начинают нарезки земли. Угу. Ну что делать? Спасите, помогите! Ну, освятили дачу, всё. Ну что делать? Я говорю: «Знаете, наверное, вот надо встать, помолиться». Встали, помолились, молились, так, всё. Ну, помолились, и что? Толкать машину. Сто километров от города. Вот когда помолились, вот, я думаю, надо какую-то бутылку. Ну, идти за бензином, но что делать, ну что? Вот. И как-то так, вы знаете...

Ну вот я не буду вам врать, там, обманывать вас. Так мне как-то было... У меня нога хромая, знаете, я хромаю. И километров двадцать впереди. Господи, ну вот как же Ты так меня, как бы, ну, оставил? Вот, знаете, такое вот как отчаяние. Ну да, у меня такое как... Не буду вам врать, знаете, как. Да, как бы. И тут этот кричит, этот хозяин: «Я же вчера бензо... бензо... это, косилку заправил». А там, говорит, девяносто пятый. Сейчас мы раз, залили, заправили. Как мне было стыдно, слушайте. Ну, такое позорище.

Что же ты, ты же священник, ты же людей учишь вере. Ну как же ты мог? Ну, так прямо всё ж куда надо было, ещё минуточку, ещё минуточку. Вот. И примеров таких и у вас, и у меня уже, ну, масса, очень много. И так же само с этими родами. Вот у меня была прихожанка в прошлом году. Приходит женщина, знаете, с таким лицом смертельно бледным. Ну, то есть вот труп такой, знаете. Говорит: «Батюшка, у меня умер ребёнок». Ну что? Ну, ну что ты скажешь? Примите мои соболезнования.

Ну что, [глупость от унести]. Я говорю: «А как получилось?» Она говорит: «В утробе умер». И говорит: «Первый». А ей там двадцать пять лет только. «И вот, — говорит, — [завтра это, креститься]». Я говорю, вот, ну а, ну что ей скажешь? Она говорит: «Да вот я даже не знаю, что сказать. У меня никаких просьб нету. Просто вот хожу, вот, знаете, как отчаяние какое-то уже, ну. А вот внутри что-то как оборвалось, умерло».

И так я говорю: «Давай помолимся [и зовем Господу душу]». Ну как? Что ещё сделать? Помолились. И где-то дня через три уже мама её приходила, говорит, что уже перед самым, вот на самом кресле забился ребёнок. На самом, уже на самом кресле забился ребёнок. То есть уже вот она села в кресло, и забился ребёнок. А все, знаете, врачи: уйди, всё, остановка сердца, всё. То есть с чисто медицинской точки зрения этого быть не может. Да. И вот она приводила уже, крестили. Ну, такой. Вот. Опять маловерие.

Ведь физиологически это невозможно. Господь нас [поставляет]. Нам кажется, что вот наша беда самая сложная, а слёзы наши самые горючие, и ничто не может их поправить. Но почему так: когда Господь решает наши проблемы, мы говорим: «Какой я молодец, я решил, я справился, я смог, я поправил». Позорище какое-то. Это чистой воды позорище.

Дай Бог, дорогие мои, чтобы мы никогда не пачкались, чтобы не были причастны не просто греху убийства, а греху неблагодарности, гордыни. И в нас бы жила, вот я хочу всем нам пожелать, и себе в том числе, в нас бы жила вера. Потому что вера, а я убедился за свою, может, короткую жизнь, она решает все вопросы. Она даёт силы человеку решить эти вопросы. Она наполняет человека смыслом жизни.

Чего нам так не хватает. Да. А без веры человек мёртв. Не, ходит, ест там, спит, что-нибудь там, телевизор смотрит. А ходит такой, знаете, труп на ногах. И когда спросишь такого человека, мол, ну зачем ты живёшь? «Как зачем? Нормально живём, как и все. Всё у меня нормально. Там, это, значит, машина у меня, так, квартира у меня двухкомнатная. Так, значит, у меня всё там это. Кабанчик, значит, там заколотый, кубышечка прикопана. Всё у меня нормально». Я говорю: «И что? И всё? Жизнь свою измерить картошкой, салом и закопанной кубышкой?»

А человек говорит, вот я как-то с человеком таким за застольем, он говорит: «А что вы мне вот это вот нервы треплете? Ну и что? Ну и салом. А что тут плохого? Ну, деньгами не... Ну и что? А я что хочу, то и куплю. Вот приду в храм, бац так пальчиком: иди сюда. Вот тебе сто долларов, иди, молись за меня. Вот видите, как деньги всё решают».

Вот она, позиция человека. Да. Есть, спать и размножаться. То есть то, что могут делать даже животные. Я вам хочу напомнить, уже заканчивая, просто хочу напомнить слова беса, который сказал преподобному Антонию. Он пытался уже в конце, когда Антоний его победил, пытался вывернуться. Он пришёл к нему, говорит: «Ты победил меня, Антоний, ты победил меня». Всё это. Ну, то есть, как бы, чтобы в нём гордыня загорелась, что он вот победил беса, а прозрел Антоний. Он, говорит, начал изгонять его, и бес ему в злобе тогда ещё так он сказал, [от сил как бы].

Он говорит: «Изыди». А тот говорит: «Ты что, ты думаешь, ты меня чем-то, какими-то своими подвигами победил? Ты мало ешь — я совсем не ем. Ты мало спишь — я совсем не сплю. Ты боишься Бога, и я Его боюсь. Чем мы друг от друга отличаемся? Ты победил меня другим, Антоний. Ты умеешь любить, а я не умею».

Вот хотелось бы этого всем нам пожелать. Ну, будем молиться.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить