Чем ближе к Богу, тем больше видна на вас пыль
Текст проповеди
Пришел, причастился. А, попостился, запалил свечи, вот, попел, опять же тебе дают свечи — и все. И идешь, и главное, все, я свою галочку, да? Я верующий человек, все, я пошел. А это главное-то, что это такое? Там плакать, вот это все, петь, вот это. Ну, постараюсь, понимаете? Ну, у баптистов все понятно: тридцать минут — и все. И ты верующий человек, понимаете? Это, это, конечно, легче — ничего не делать. Это, конечно, над собой не работать, конечно, легче. В православии покаяние является основной движущей силой человека. Человек понимает, что он сделал, человек кается.
Простой пример. Представьте себе, что вы в, а, в коридоре темном вытираете грязный половик. Ну, вы же ничего не видите: ни грязи никакой, ни чистоты нет. Говорю: я посмотрю. Включил свет. Мама моя дорогая, все в пылюке, я в пылюке. И чем ближе ты подносишь лампочку, тем яснее видно, сколько еще грязи осталось. Вместо лампочки — это Иисус Христос, Который освещает нашу душу. Половик — это наша душа. Чем ближе к Богу, тем яснее видна грязь на нашей душе. А это никому не нравится. Вы думаете что? Что я, священник, мне нравится, это, в себе копаться?
Мне тоже не нравится. Не нравится, когда меня хвалят. Да. Не нравится, когда мне говорят, какой я замечательный. А когда приходит человек и говорит: «Жулик вы, жулик», и там то-то, то-то не сделал. Первое мое действие что? Нет, нет, нет, это не я. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, я не виноват здесь, это кто-то, это, я не, не, не. Первое наше действие на обличение: нет, нет, нет, нет, я не виноват. А послушайте нашу историю. Это ж, творчество Гоголя отдыхает. [Чем] грех-то? Ну как? Вообще. Что вообще? [Чем] грех-то?
Ну, просто бытовые грехи. Я не знаю, откуда это выражение взялось. Бытовыми грехи перестали быть. И у нас и грехи бы... как это — бытовые грехи? Вы как-то очень интересно подразделяете грехи на... Ну так, ну, бытовые. Кто сказал: не укради? Кто-то сказал: ну, не прелюбодействуй ни с кем. И какой из его грехов слабый, а какой сильный? То же самое, когда вы приходите в Великий пост и спрашиваете: это строгий пост? А что, бывает не строгий? Как это пост можно подразделить на пост и не пост?
Ну, нам же не хочется ковыряться в себе, не хочется себе объяснить, что не так. Это неприятно. В конце концов, мне там сорок-сорок пять лет. Что я там? Одна мне такая женщина, ей лет шестьдесят. Она говорит... я говорю: «Матушка, надо пост». Она мне так [ожег] сказала, говорит: «Деточка, да я уже не буду, меня уже не переделать». Я говорю: «Знаете, вы тогда к нам больше не приходите». Вот, мы, самое, если уже не переделать, я договорюсь, что вам в аду подальше от огня место сделают, и вы уже там.
— Как в аду? Я не хочу в ад. Я говорю: подождите, вас уже не переделать. Ну, все, все, вы так, вы так уже пойдете в ад. — Я не хочу в ад. Я говорю: не, не, ну а что? Вас не переделать, вы [не перекаетесь]. Человек может измениться за пять минут до смерти. Знаете, вам просто не доводилось быть при умирающих или, ну, если доводилось, ну, присутствовать не так часто. Вот у меня был случай очень, очень страшный был. Женщина умирает. Причем страшная смерть. Э, я не знаю, как технически называется это заболевание, наверное, абсцесс.
Кожа с мясом отходит от костей, и ягодицы, руки скотчем, потому что, ну, оно... Ой, это жуть, просто страшно. И у тебя... она в сознании. Боль, она орет. Уже ничего не помо... я говорю: колоть некуда, уже она вся разлагается. Я говорю: матушка, будем каяться. Она: да, да, будем каяться. Покаялась, и все, что я обычно... прощай всех. — Что? Я никому не прощу. Я говорю: матушка, вы умираете, вам осталось пару часов до смерти. Вы умираете, покайтесь. — Нет, я умру, но и они моего прощения не получат. Ой, два часа.
Я, я уже на колени перед ней встаю, что там, это самое. Вот, и она, значит, знаете, лицо злобное такое. Она мне за руку, [мне руки остались], она меня за руку схватила, умирающий человек. Нет, все, два часа. Я ее потом на мороженое взял. Я говорю: я вам мороженое куплю. Вот. Вот, а она: точно, да? Вот, ну, так она потом раздумала, говорит: да, наверное, я... Доктор сказал, умираю же. Вот, вы знаете, она когда лежала [в камере], ее причащают, и там все уже разлагается, и там слизь вся, она рассказывает, ну, по-другому я не могу описать.
Ее выгибает дугой, вот, ну, вот затылок и пятки. [Неимовернейший]: не получилось! И она умирает. Страх, у меня руки вот так ходуном ходили. Это, это, это невозможно, это. И второй случай, мне один из священников рассказывал, который к этому [притулился]. Значит, мама приходит и говорит: «Батюшка, [прочтите отшельник за имаша], она умирает». Вот. И они заезжают, и он такой: «Батюшка, я священник». Ну, знаете, как надо покаяться, надо причаститься. И она говорит: «Я каяться не буду, я тебя к себе не пущу».
Дочь, конечно, в слезы. Его дочь падает перед ней на колени. Он говорит, значит, я ведь после этого события, говорит, мне пришлось [к какому-то к давайщику] ходить, потому что я месяц спать не мог, у меня руки тряслись, я чашу держать не мог. Значит, открывает эта мама глаза, показывает ему дулю и таким, знаете, таким, мягко говоря, бесовским голосом: «Что? Съел?» И закрывает глаза дальше. Тут дочь, тут он, у него начинают трястись руки, он выскакивает из этой палаты. Думает: ну показалось, ну бывает, ну мало ли что у меня, ну не может такого быть.
Знаете, как одно дело слышать про это, а другое дело видеть это. Вот. Он говорит, зайду. Он заходит, дочь у ног плачет. Ну, знаете, как на колени пала, плачет. Вот. И мама, она видит, она села в кровать, оскаленная вот эта вот пасть, она к ней руками тянется. Я... ну как? Вот у меня крест наперсный был, я, говорит, ее наперсным крестом перекрестил, и она, значит, падает [над нами. Дочка вскидывает, кто там может пасть же покойник на этой самой дева]. Вот, и врачи зафиксировали, что она умерла, [врачи заступились].
Вот она падает, ее тоже начинает там, эту дочку, трясти. Она видит эти оскалы, эти клыки, она так и застыла. То есть вот этот момент, да, он присутствует в нашей жизни, но как-то нам верить в него не хочется. Да, бес есть, но он где-то там, он к нам не придет. Мы попытались придумать доброго беса. Да, это у нас были барабашки, домовые, некоторые блюдечко с молоком ставят, домовой, поиграй и отдай, там заигрывания такие с сатаной, знаете, такие. Как нам не хочется верить в наши грехи. Не-не-не, это не мы, это там.
Мама пришла: моего сына испортила улица. Так что такая, конкретно какая улица испортила, что я пойду посмотрю? Мясоедовская, Советской Армии, Пересыпь, Молдаванка? Если бы вы привили своему сыну всего [десять лет, десять лет]: не прелюбодействуй, не лги, не кради, не пожелай. [Десять лет] всего, ничего больше не надо. Он бы мог среди наркоманов жить совершенно спокойно, никогда не будет привлекаться. Улица, злой дядька, бабаньки, которые его учат жить. Если мы и наше лечение, и наши проблемы заканчиваются на том: прости меня, Господи, я виноват. Вот это конец наших проблем. То есть начало пути исправления.
Но эти слова надо произнести, не эти, а вот эти. Набрехать мы что угодно можем, языком мы, знаете... [Уже отца Амвросия, знаете, как говорили, я хочу то, что вам по телевизору там говорят.] А сердцем, и чем искреннее это будет, тем быстрее наши проблемы закончатся. Потому что за признанием своей вины следует что? Уборка. Ну как вот женщины, да? Сначала ты смотришь на квартиру. Да, здесь надобно убрать, здесь грязно. Квартира-то большая, пыли много. Ну и что? Глаза боятся, руки делают. Ты на кухне, я в комнате, ты в коридор, я в ванную — и пошел тряпка, порошок.
Уборка идет, то есть исповедь. Подметаем, подметаем свою квартиру, подметаем, вытираем везде пыль, чистим, драим, [подменили]. Квартира чистая, но она пустая, она чистая, но она пустая, там никто не живет, там надо жить. То есть верой надо жить. Нельзя быть вот здесь верующей Таней в церкви, а вот та за воротами Таня, которая [снимает кепку с такой] и говорит: «Фу, можно и покурить». Ой, мать его, монахи меня за это достали. Я у ворот стояла. Я говорю: «Зачем ты сюда ходишь?» Она говорит: «Ну не знаю». Ну как-то так вот.
Говорю: «Так не ходи, кури себе, живи, как хочешь. Зачем ты сюда ходишь?» Нельзя быть двумя Танями: там, за воротами, и здесь эта самая. Нельзя одевать на себя эту маску приличия. Знаете, Сикстинская Мадонна, четырнадцать лет. Глазки так, головка так — и стоит в храме. Вышла — и мать, и мать по телефону, сигарету в зубы. Ну не получается. Конечно, та Таня в эту Таню не превратится вот так за одну секунду, не будет так. Она может, не быстро, не скоро, но может. Для этого надо подумать, для этого надо попотеть. Помните, как старые люди говорили: репутация зарабатывается годами, а исчезает в одно мгновение.
То же самое и с нашей душой. Таня-христианка станет безбожницей — и все. Упасть легко. Кто читает вечерние молитвы или утренние, ну, знают, достаточно на один день. Ой, я устал, ой, ну завтра. А начать снова их читать... И это двадцать лет ты можешь читать вечерние молитвы, на один день, один раз ты упустил, и на следующий день прямо ну [такое все и одумалось]. Тебе разгрузить надо эту самую тележку с этими, как ее говорят? С углем. Один раз.
И так в наших обстоятельствах жизни, как нелегко быть христианином. Я себе выключаю это. Вы знаете, я так смотрю, действительно как-то полегче стало. И злому человеку, развратному, и полегче. Я же был человек, мне можно делать что угодно. Ой, это где мы еще были там, эти желтые домишки стоят? Мы в Иерусалим когда были, ехали на тук-туке, а так получилось, что остались, [ну, пятерки], и они достаточно дешевые, там тридцать долларов. Мы ехали в Иерусалим, [люди пострадали], люди поехали. Берет тридцатку — сразу видно, вот это верующие люди, это неверующие. Как только они что-то сделают, сразу видно.
Вот резкое отличие. [Сразу тройка] мне мужчина говорит: «Слушайте, вот вы это, батюшка типа там, да?» Я говорю: «Да». — Вы мне объясните, вы все время молитесь, все время там что-то пытаетесь делать. Я говорю: «Все в порядке у меня». — Нельзя все время молиться там. — Хотите, я уйду? — Все время утром и вечером, все, пять раз на день. Нет, у вас что-то не то. — Почему, что не так? — спрашиваю. Он говорит: «Слушай, ну живи как живется, ну получай от жизни удовольствие». Я говорю: «Можно?» Он говорит: «Ты понял, да?» Я говорю: «Да».
Беру его за шиворот, снимаю ему часы, сую часы ему в карман. Говорю: «Все удобно». [А он, алло, говорит, любезно, отдай, ему чего это.] — Я удовольствие от жизни получаю. [Я стрелы свои стреляю], мне нравится. А ты тоже получай удовольствие от жизни. Ну давай! Он мне за руку. — Я сейчас капитану пожалуюсь. Я говорю: «Жалуйся, только ты ему эту историю про удовольствие тоже расскажи. Вот у тебя, может, и [бочка у тебя такая от креста] там какая-то, грамм на сто потянет». Я говорю: «Давай, он тоже удовольствие получит». Он говорит: «Да вы, вы что, с ума сошли?
А дайте часы». Я говорю: «Не отдам, я удовольствие получаю». Он не... я вот и не задумываюсь, чтобы твоим удовольствием сделать больным другим людям. Ты живешь [как парня]. Есть, спать и размножаться могут даже животные. Чем ты от них отличаешься? Он говорит: «Как это?» Я говорю: «Чем, чем?» Чем мы от коровы отличаемся? Давайте подумаем. Корова, ну как корова — [рядная], в навозе, корова. Чем мы от нее отличаемся? Какие плюсы можно на нас записать? Давайте, есть идеи?
— Ну, наверное, душа. — Душа — это не плюс. Так, если работать. — Не, подождите секундочку. Душа, это бессмертная душа нам дана. — Ты видела, что из твоей бессмертной души бандиты, негодяи, плохие поступки делают? Видела? Видела. Поэтому душа — это не плюс, это минус. [Корова меньше хаморит. Не в корее.] — Я видел, как коровы плачут. — Да. Я видел, как ко... — У нас есть выбор, выбирать между добром и злом. — Замечательно. Скажите мне, пожалуйста, [вот сейчас кот], вы посмотрите.
Я тоже один раз такое чувствовал. Выходит, мы с вами, вот эти коровы, пока не плюсы. Еще какие идеи? — Есть право выбора. — Очень хорошо. Замечательно. Так вот, мы здесь правом выбора воспользовались. Да, то есть мы можем использовать. Но мы уже в минусе, мы уже в минусе. Они, ну, как бы сказали, ну, не пользуются правом, так скажем, да? А есть люди, которые используют свое право, ну, да, ну, ходят в храм, работают, чтобы купить себе хлеб и сосиски. То есть выгода из храма будет? Нет, ну как вам выгода?
Ну как, я тебе верю в тебя, а ты мне так поступила. У меня старый телефон. А-а. — Мы живем не только для себя, но и для других людей. — Значит, плюс мы можем записать то, что мы думаем о других людях. Не вопрос. Плюс еще какие могут быть? Есть варианты? Давай. Что там, корова и один плюс. Корова тоже может быть плюсом. Возьмем хорошую корову. Хорошая, да. Вы видели как, ну, есть, наверное, сельские люди. Вы видели, как корову поят с ладони, как ее целуют, как ей хлебушек приносят? Кормили-то, поили-то.
Да без ко... та старушка говорит: «А я без своей, говорит, Дуньки, говорит, сдохла бы давно». Не умерла, а именно сдохла. «Как могла, [продавила] тридцать литров. Я и продала, я и поела, я и деду своему, который инсульт, накормила, и он постепенно поднялся на ноги». Выходит, что мы с вами, вот со всем этим Homo sapiens, со всеми нашими дорогими [кольцульками] на пальцах, со всеми нашими машинами «Мерседесами», мобильными всякими компьютерами, до коровы не дотянули.
Чего вы это там? Ну, может, может, кто-то мне возразить что-то хочет? Ну, давайте. — Человек лечит. — Согласен с вами. Корова дает молоко. Осталось только найти этого человека, потому что мы строим коммунизм в отдельно взятой квартире. — Да, но человек лечит, человек учит. — Человек лечит. Хорошо. Вы видели человека, который это делает бесплатно? Ну посмотрите. Слабенький, но плюс. Слабенький, но плюс. Слабенький, но плюс. Вы знаете, я долго-долго думал и советовался. Я никак не мог понять, чем мы... У нас нет плюсов, просто у нас возможности. Мы можем стать лучше, мы можем сделать это более тщательно и более лучше.
Сегодня, покупая что-нибудь в магазине, купите этого чего-нибудь в два раза больше. Вы купили килограмм яблок — купите два, дайте килограмм мне. Вы купили палочку колбасы [на успели, на размине] — купите еще палочку, отдайте нищим, отдайте в детский дом. Пускай дети хоть колбасы съедят.
Ну, раз-два мы можем это сделать. Ну и по финансам у нас не сильно, да и как-то так. Есть у нас там ковер лежит, ну пусть лежит. Хрусталь. Опять мы говорили с вами, да? Хрустальная горка, мечта, мечта, стоящая годами. И телевизор, [которого стыдят]. Но он есть, да? Есть телевизор. Да, стоит за стенкой. Когда можно ребенка от рака вылечить, когда есть люди, которым три копейки, понимаете? И мальчик — девяносто процентов ожог. Давайте так. Когда люди приходят: и достался по наследству, и не нужно, куда деть? Я вам что: есть Интернет, есть торги на Интернете.
Вы фотографируете и выставляете. Так и делаю. Есть у нас... ну, хорошо, нет у нас финансов, давайте забудем. Ну, послушайте, сейчас не такая у нас, [как у матушки Анатолия моя], шикарная жизнь. Нет зарплат, мало пенсий. Хорошо. Что у нас есть? У нас есть желание, возможность. Скажите, многие из вас, наверное, лежали в больнице, что в больнице, кроме лекарств и бесконечных аптек, что нужно человеку лежачему? Участие. Участие. Взять за ручку. Конечно. Попробуйте это сегодня сделать. Пойти в любое отделение, подойти к незнакомому человеку и сделать вот так. Попробуйте. Ощущения, ну, я не знаю, это я не могу это передать, пока вы это сами не сделаете.
Попробуйте сегодня. Это несложно. [Вон пар сидит, как диалога.] Если этот человек не скотина, не убежит от вас. — Вы кто есть, ты кто? Они тоже не привыкли. Они не знают, что вы ходите по больницам. Может быть, на мою квартиру там посягаете. — Нет, я просто пытался. Вызвали милицию. Я когда в первый раз пришел... Вы бородатый, странный. Про здоровье интересуется. Вот. А он говорит: «У меня ничего не достанется, у меня, мол, сын есть». Я говорю: «Да мне ничего не надо. Я пришел к вам». — Вы кто? Откуда вы меня знаете?
Я говорю: «Ниоткуда. Я священник. Я принес вам». — Я имею в виду, милицию вызвали. Потому что я ведь тоже, знаете, как-то странно. Вы меня тоже так пугаете. Вы точно священник? Я говорю: «Да вот визитка. Вот поедете в монастырь, все, да». — Ну ладно, я вас взял на заметку. Смотрите. Они тоже не понимают, а что здесь такого? Что яблоко мы принесли больному, когда все при царе-батюшке, включая великих князей, цесаревича Алексея, считали своим долгом в воскресный день после службы пойти в больницу и не просто там [сшить швы], а сами вот цесаревны пекли пирог и несли.
И это делалось не напоказ. Никаких фотографов, нигде на печати они. Цесаревич Алексей вот шел, навещал без вариантов больных. Без толпы. Без толпы нигде, понимаете? А милостыню люди старались делать так, чтобы об этом никто не знал. Почитайте Шмелева «Лето Господне». Кто не читал, я благословляю, почитайте. Книга уникальная еще. [Посылал папенька пиреты по сто рублях.] Сто рублей тогда были большие деньги. Да так, чтобы не ведал никто. На монастырь, на богадельни, на бездомные дома, так чтобы не ведал никто. Вот как раньше делали это. А мы о чем с вами говорим?
Килограмм яблок в больницу принести. Мы разучились думать о чем-либо, кроме себя, кроме приобретения себе, кроме жизни для себя. Пример с коровой, вы знаете, мне когда в первый раз мой духовник привел его, я возмущался, ну, наверное, месяц. Я все искал. Я перерыл литературу, я начал заниматься психиатрией. Ну, должны быть какие-то плюсы быть. Ну, не может такого быть. Ну, это же оскорбительно, в конце концов. Нет. Нет. Возможность есть, а плюсов нет. Что получается, мои дорогие? Я вот отца Иону спрашиваю: «Отец Иона, почему так?» Он говорит: «Потому, дорогой мой, что человек неблагодарный, он не умеет благодарить Бога».
Господь дал человеку все: яблоко, сливу, солнце, зелень, траву. Человек говорит: «Мало». Мало. Еще хочу. Хорошо, говорит Бог. Ну еще. Человек поел. Мало, еще. Вы знаете, мы как-то вот со светской школой, это было несколько лет назад, попали в одно, я не буду сейчас говорить, какое отделение, там дети ВИЧ-инфицированные. И вот мы когда зашли, значит, ну, я не буду вам описывать, что на восьмерых детей четыре подгузника. Их одевали только утром, когда выносить приходилось, а так они в моче своей лежали. Горшки не сделаны, пеленки, просто выливали из ведра эту мочу.
Не буду. И вот первый, я утыкаюсь в Ваню. Вот я, я умирать буду, я Ваню буду помнить. Значит, вот Ваня, знаете, такой ребенок вот с таких вот подгузников был ростом. Он руки к себе тянет, ему там четыре-пять месяцев. Я его беру, и мне сказали: «Что вы делаете? Положите, он ВИЧ-инфицированный».
Он говорит: «Перчатки оденьте». И она одевает вот эти вот перчатки, которые для уборки в туалете. И она вот так двумя пальцами берет этого Ваню, так мочу с него стряхнула — и назад его.
Понимаете? Мы разучились. Мы разучились кормить людей, делить свой хлеб. Мы разучились любить. Слово «любовь» у нас подразумевает, э, если мы не, не полового партнера, то, э, тех, к которым мы сильно привязаны. Любовь к Богу для нас — это, ну, как это любовь к Богу? Вот как это любовь к Богу? Ну, вот так. Да не, нормально. Видите, как проповеди заказывают: как это любить Бога? Креститься? Быть православным? Это и на этот вопрос я вот где-то в проповеди говорю, [в вечер прекрасный]. Записывайте наше теле... Блаженнейший Владимир, когда его спросили, что важнее: главное — не есть друг друга.
Так сказано. Вот уже пожилой человек, да, уже он знает, одним словом может жизнь вот так перевернуть с ног на голову. Главное — не есть друг друга. [Не ставьте] есть друг друга, и это будет любовь к Богу. Что сказано в Библии? По тому, как вы любите, будете любить друг друга, люди поймут, что вы Мои ученики. Хорошая любовь. Чем мы хвастаемся, когда к нам приходит знакомый? А? Кофточку видела? А? О, да! А колечко-то? О, да! Или мужчина там этот, шины новые достал. Ммм, красота! За три копейки. Или там, мы хвастаемся какими-то непонятными гайками, какими-то непонятными тряпками, шмотками, которые [клеют, белеют] и ничего, кроме зависти, у людей не могут вызвать.
А представьте себе такую ситуацию: приходит к вам знакомый, говорит: «Слушай, расскажу тебе удивительную вещь. Были мы [на шестнадцати станциях], так мы помолились, такая благодать на нас сошла». Я спрашиваю: «Для чего?» Я к тебе в гости пришел, где тут какая-то благодать? Для чего? Ну, к примеру, либо приходите, вот, значит, кто-то умер, да? Приходят знакомые, а у вас фотография, лампада, икона. Вы раздаете им книжечки и говорите: «Ну что, прочитаем канон за усопшего, помолимся, братья». Помолились — и всех домой. Говорит: «Подожди, а где это?»
Да зачем? Что, столовая? Жрачку оставить покойному? [Хватит сора дыбить], что там на могилах, извините меня, [тухлядь взывают]. Представляете себе? Люди скажут: «Подожди, дай хоть сто грамм дай, зачем?» Нам эта молитва ни для чего, нам...
Посмотрите, как мы перевернули свою жизнь, и главными в ней стали деньги, еда и благосостояние. Не вера, любовь и милосердие — деньги, еда и благосостояние. Колеса, цеп, цепку на шею золотую. В Китай съездили бы там, купили какую-нибудь дрянь. Вот чем мы хвастаемся. Никто не ставит мальчика за стол и говорит: «А ну-ка, Ваня, расскажи, как мы в свой Почаев съездили. Расскажи гостям, как ты причащался, да». «Расскажи стишки про мишку косолапого». Все умиляются и идут дальше.
Именно что стало в ней, какие ценности мы приобрели? Да никакие. Мы их утеряли, растратили, уничтожили. Если раньше любой конфликт можно было остановить словами: «Ты же верующий человек, как ты мог?» — то сейчас такие слова можно произнести, [как если иметь пистолет в кармане, чтобы действительно приляпанным]. Куда вас пошлют, когда вы скажете такие слова? Вот туда. [И что я одну аптеку, что прихватил], ну уже не выдержали меня, когда на детям эти кодеины прописали. Ну кодеин, [вот эта в лесу эти], восемь лет, вот стоит вот он, вот такой. И он эти выбивает, а [в шестидесятом лет] уже стоит.
Он выбивает, стоит, а она ему эти пачки подает, а он забивает и вот эту вот. Я на него водички наливаю. Я когда увидел, меня трясти начало, я ее [греб]. Я говорю: «Ты же мать, ты же мать». Знаете, что она мне ответила? «И что?» Все, конец разговора. То есть точно нет, нет аргументов. Нормально. Мои дети [не приспособят], пусть сдохнет, меньше будет. Вот это вот отсутствие [класс, вокруг]. Помните нашу юность? Вот, вот такой паренек с сигаретой. А ну иди сюда! А ну за ухо! А ну к родителям!
И на тебе! Да я сейчас выпрыгну из-за прилавка, как дам тебе! Сейчас попробуй, мне говорит. А я говорю: «И что, у меня кассы не будет? У меня кассы не будет? Мне эти пацаны кассу на пиве такую сделают, что я имею еще по сто гривен кроме зарплаты в карман. Пускай к ней родители за ним ходят. Что я буду?» Вот так, дорогие. А потом вы приходите к нам и говорите: «Батюшка, у меня дочь наркоманка, батюшка, у меня сын алкоголик, батюшка, у меня сын или там дочка под компьютерами сидят».
Откуда это? Оттуда, дорогие мои, что когда вы отвернули свои глаза от пацаненка с сигаретами, когда вы от... поставили взгляд в другую сторону от, извините меня, девицы с пивом, вы начали уничтожать те ценности, которыми сейчас будут жить наши дети. У них нету ценностей. Вы виноваты, вы, и кто там? Вы. Бог никого не наказывает. Бог есть любовь. Он не может наказывать по Своей природе, Он не наказующий. Он милосердный, наказывает только так. Что же делать?
Попробуйте с больницей. Это несложно. Именно сегодня, не откладывайте на завтра. Завтра [развозите]. Сходите, возьмите килограмм яблок, зайдите в больницу, знаете. Видите, вот заходите: «Здравствуйте, я, знаете, я вот православный христианин. Вот нам батюшка дал задание, он этот странный человек, непонятный. Но вот нам дали вот задание, вот по два яблока возьмите вот от нас». Попробуйте. Это несложно. Батюшка сейчас в реабилитации. Он там, ну, есть такие-то дела. Сделайте это доброе дело. И это сделать надо сегодня. Не пройдите мимо, когда человеку плохо.
Ну не могу я, не могу я пройти мимо. Ну мне тошно, видите, я не могу. Конечно, скажем так, это, это морока — заниматься, это лезть во все, это узнавать, это спрашивать, это тяжело. У нас своя жизнь, она достаточно тяжелая, напряженная. Копейки зарабатываются с большим трудом сейчас. А с теми событиями, которые происходят, они еще тяжелее зарабатываются. Это все понятно. Но мы вымрем так, как динозавры, и быстрее, чем динозавры. За семьдесят лет, за семьдесят лет мы забыли, что такое вера. Лет за пятьдесят мы забудем, что такое милосердие. Лет через тридцать мы уже не будем знать слово «любовь».
А там недалеко уже и до животного образа жизни. [Если бы я там не восприсягся, бег бы на этом благом празднике.] Осталась неделя до, до конца поста. Кто не исповедовался? Кто не успел, пожалуйста, внимание, есть такие. [После кончается чтение Матерь Божия.] Это необыкновенный праздник, потому что Матерь Божия была взнесена Господом на небо, и мы получили необыкновенную защиту. Заступницей стала Матерь Божия. Когда Андрей, Христа ради юродивый, был взят на небо, вот его ангел повел, говорит: вот тут святые, тут мученики, все. Он говорит: «Я хочу видеть Матерь Божию».
— Ее здесь нет. Она говорит: «Здесь редко, редко бывает, Она там». Идет, тише, внутрь. Более двух тысяч икон чудотворных, и в том числе Матерь Божия в разных ипостасях. Две тысячи чудотворных икон, обнимающие любую нашу мельчайшую потребность. Даже вот есть, знаете, есть икона «Неопалимая Купина», вот многие видели. Вот вы присмотритесь, есть икона «Неопалимая Купина», она защищает от пожара. И точно такая же икона, но [с крестином], конечно, это от воровства. То есть два написания: это от пожара, это от воровства. Любые наши, вот только мы Матерь Божия, нам надо — на, на.
Это кроме того, что у нас есть, как мы уже говорили, все способы и средства для того, чтобы спасти свою жизнь. На, Я помогу тебе, чтобы ты спасти себя даже. Вот так делаются. Будем молиться.