Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

Любую вещь можно использовать во спасение своей души и в погибель

34:27 · запись с диктофона · Богатство и истинные ценности

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

В прошлом году приобрел огромное удовольствие, приобрел пятьдесят дисков Иннокентия Смоктуновского, который оказался глубоко верующим человеком, который читал библейские рассказы. То есть он, ну, говорил библейские рассказы, но он не читал, а вот он рассказывал Каина и Авеля, Адама и Еву.

Не умеем? [Под мясорубкой мы быстро найдем, ножом опять.] Любая женщина, там, огурец пять тысяч нарежет. Почему? Она за то платит. Она стала научиться. Господь дает вот сейчас, допустим, вот новое веяние — поколение, это автомобили на водороде. Вот сейчас это в сети. Почему это нам не отказаться? Почему из-за каких-то уклоняется: «Фу, мы не будем на них ездить». Почему? Какие-то они подозрительные, там, да? По компьютеру, непонятные нам. Когда-то, вы знаете, это была история знаменитая действительно, была такая… один, а, батюшка… тогда только в Одессе пустили троллейбус. А вот в троллейбусе, вы знаете, две антенны, которые называются бугелями.

Ну, вот такие. Вот они. Бугель — это, ну, вот это, вот эти штуки, которые через графит проводят, собственно, да? И вот, значит, пошла среди православных: «Фу, на троллейбусах нельзя ездить». Почему? [Дорогая.] А вот один батюшка, кстати, наоборот, ездил на них. Ему говорят: «Батюшка, что же вы ездите? Это ведь сатанинская сила». Батюшка: «Блажен, кого бесы возят».

Мы сейчас смеемся с вами. Мы улыбаемся, потому что все мы понимаем, что ничего страшного, вы извините меня, в троллейбусах нету. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, когда в Лондоне, по-моему, это я могу еще ошибаться, в Лондоне пустили метрополитен, никто не хотел на нем ездить. Почему? Потому что метрополитен понимают все, а вот движущиеся эскалаторы не понимает никто. Поэтому никто не хотел на них ездить. Тогда глава английского метрополитена нанял инвалида на одной ноге, вот, которому выделяли безумные деньги. Один фунт — это очень много было. Один фунт, и он дополнительно в контракте оговорил стакан джина, потому что он не мог, он его тоже боялся, поэтому он выпивал этот алкоголь, да, все-таки ездил.

И вот все приходили наблюдать, что если одноногий ездит, то мы уж тоже сможем ездить. Тоже мы сейчас все ездили в метро, все, никто не боится эти движущиеся эскалаторы, тоже это анекдотическая ситуация. Почему мы с вами отторгаем то, что дает Господь? То, что, извините меня, в интернете каждая страница, извините, это порноресурсы, да, там этого много. Извините меня, вы ножичком, которым о-о-о огурец режете, вы ж соседа каждый день в живот не тыкаете, а можете. Значит, общая формула для того, что дает Господь: что, как использовать. Вот, допустим, на странице РПЦ, на странице УПЦ в интернете есть благословение как и покойного, Царствие Небесное, Патриарха Алексея, как и Блаженнейшего Митрополита Владимира — участвовать в православных интернет-ресурсах, интересоваться, писать какие-то… Прямо: «Я благословляю».

Значит, что у нас получается? Мы не хотим не потому, что мы боимся, а потому что не умеем. Есть вещи, которые нас… какие-то компьютеры. Мне женщина говорит: «Батюшка, компьютеры, кнопки какие-то, кто-то злыдни какие-то. Мне страшно, — говорит, — что-то нажимать. Тот, мой внук, сел полчаса, [старания], он умеет. Мне страшно, что он там тыкает, чего там. Он мне пытался, дуре, объяснить». Она ничего не поняла. Я был потрясен. Вот у меня сосед, у него, пожилой человек, вот, ему стрельнуло в голову купить японский язык. Я говорю: «Зачем тебе японский язык?»

Говорит: «Вот хочу знать японскую культуру». Хорошо. Он открыл, вот я к нему прихожу. Он сидит так, значит, смотрит на эту книжку. Он говорит: «Ничего не понимаю». Ну, вообще, ну, ну, ну, ноль вообще. Ну, все. Какие-то там иероглифы. Это иероглиф «возвращаться». Это они же буквы не называют. Иероглифы, иероглифы по названиям. Иероглиф «возвращаться», добавляем [два дзена] и иероглиф «банан» сверху. Тот ничего не понял. Что? Какой ананас? Какое «возвращаться»? Человек, вот, значит, он пока еще на уровне. Сейчас поет, как птица. Официально он работает переводчиком. Ему дают ручку, говорят по-японски, он переводит разговорно, на слух переводит, этот, у него даже акцент.

Его спрашивают: «Вы из Токио?» Он говорит: «Нет, я самоучка». Два, да, два года человек [пока]. Да, человек научился. Ну и как хотим? Быстро, быстро. Тогда у меня к вам вопрос. Скажите, пожалуйста, вот у нас в храме две женщины сидят. Скажите, сразу вам удалось [перекреститься? Или вот этих гвоздиков, которые можно было убить?] Ну, у тебя сразу. [Яна Андреевна] Наполеона запорола. Причем позорно. [Я даже не получилось, вернусь, пузя ля я пошла.] Ну, у меня не получилось, вот. Потому что у меня-то отняли то, что тебе дали. У меня же нету.

Мне же сломали позвоночник. Ну а что вы смеетесь? Почему лучшие кулинары — женщины, а мужчины, но готовят женщины? Вы не задумывались? То, что отнято было у мужчин, отдано было вам. Мужчина более сильный физически, но женщина более сильная, выносливая. Мужчина менее эмоционален. Женщина, женщина более эмоциональна. Я помню, в первый раз какой-то салат приготовил. Мне было лет четырнадцать. Готовил, готовил, пальцы порезал, там что-то, какой-то там этот. Я готовил, смотрю на него, ну, грациозно. Папа зашел, две ложки взял, говорит: «Ничего салат». [Я аж пес у него.] Я полчаса готовил.

Ты взял, съел. [Вот яблок.] Почему мы не хотим чему-либо учиться? Многие православные жалуются: вот мы приходим в храм, а мы не понимаем. Мы не понимаем, когда ложить поклон, когда стоять, зачем это, зачем то? Есть ему как раз объяснение. Есть книжки, называется «Закон Божий». Есть, я помню, даже книжку специально для советской школы напечатал. Когда ставится на колени, куда ставится, нельзя ставится, [когда можно запереть, то самое делать]. Что, думаете, что-то изменилось? Ой, спасибо. Ну и? Все, никто ничего не читает. Почему? А потому, дорогие мои, потому, что мы с вами находимся в падшем состоянии.

Ну, в падшем, да? [От выгод навеки.] Это не наш дом. Как псалмопевец Давид говорит: «Сердце человеческое хило и зло». И вот, дорогие мои, получается как? И учиться мы не хотим, и нас смущает то, что мы не знаем ничего. Мучаемся из-за этого же и кто уже сам в храме. Научили вот ставить свечку тут и тут. Дверь закрыли, тут другую. Все. Тут кошмар какой-то. Как же можно о православии сказать, что ставить свечку тут или тут — это все равно, как сказать, что машина внутреннего сгорания, вот эта замечательная машина, это инструмент для перевозки пыли.

Ну как это пыли? Он людей может везти, грузы может везти, путешествовать на нем, [жизнь они людьми возит]. То же самое и здесь. Православие — это огромный, огромный мир. И я вам скажу, что я вот, грешный, иногда по глупости своей, действительно по глупости… Ну, знаете, мне как-то [пытаются отказывать в придуманном], иногда однажды проскальзывало, что у меня такое чувство, что я уже что-то, я уже все видел, я уже все знаю. Православный — это даже не смешно, это даже, даже бесы над ней не смеются уже, понимаете, что ты что-то видел.

Это есть замечательный, я вам рассказывал, [ну, еще по сыну]. Сын пришел к папе и говорит: «Ну хватит». И говорит: «Папа, я прочел букварь, я познал мудрость мира». [Папа сказал сыну: «Я отвел его в библиотеку».] А сын принес папе фотографию и говорит: «Папа, это фотография Австралии. Я видел мир». Папа посмотрел на него и отвел его за околицу. Тот пришел к папе и говорит: «Папа, вот посмотри, у меня есть молитвослов. Я прочел „Отче наш“, я умею молиться». Папа посмотрел на него и отвел его к книжным шкафам.

Сын пришел к папе и говорит: «Папа, я ничего не знаю». Папа обнял сына и говорит: «Здравствуй. Первый день твоей жизни». То есть когда ты начал аккумулировать в себе знания, они начинаются с четкого понимания того, кто ты есть. Вот, ну, действительно, вы знаете, я со многими вещами сталкивался. Вот последнее я часто, вот раза три на проповеди говорил. Простой пример. Вот помните, когда солнце жарило и все. И все, значит, так к стенке стоят вот здесь вот. А одна бабушка со мной стоит вот здесь. Я говорю: «Бабушка, идите, встаньте туда».

Она говорит: «Не, мне отсюда Матери Божией не видно. Я Матерь Божию на тень не поменяю». Бабуль, ей лет восемьдесят, она стоит со мной, жарится, плохо ей. Я говорю: «Идите в тень». «Не, малыш, мне оттуда Матери Божией не видно. Я Матерь Божию на тень не поменяю». Я говорю, я встал так. А сказать-то нечего, понимаете?

Нос мне утерли по полной программе. Я-то сам хотел в тень встать. Думаю, стол переставлю, но жарко. Я бы ее по возрасту, ну, в смысле, постарше буду, чем я, на пять лет. И таких теней ой тысячи. Когда я вот если раз вот даже пересказывал, когда два монаха вместе поступили в монастырь, [одного чулану]. Поступили, значит. Ну и сели, вот мы пошли, знаете, как друг другу помогают, молятся, все. Один монах — игумен, потом архимандрит, потом вверх, вверх. И, в общем, стал он где-то у патриарха, большие чины были у него.

А второй, ну, монахи, монахи, остальное ничего не имеет. Вот они встретились, встретились и, значит, встречаются. Он говорит: «Ой». Вот Владыка говорит: «Отец Епифаний, благословите, вот как и чего, и как быть, и я, ну, все». Ну, там у него Владыка говорит… Говорит: «Ну, здравствуйте». Она говорит: [«А я привыкла, ты муж с тобой»]. Ну, сели уже там, вина выпили, вспомнили всего своего, там сколько хлеба они, сколько соли переели в этом монастыре, сколько... Ну, а ты как? А ты где? Ну, такое. И заканчивается у них день, они опять вместе в одной келье, он в гости как будто приехал.

И Владыка говорит: «Ну, отец Епифаний, давай, как в древние времена, отчитай вечернее правило». Ну, отец Епифаний по привычке становится: «Слава Тебе, Бог наш». Что такое? [Выносит], стоит Владыка, разорвана вот так ряса, весь борода мокрая, лужа вот так, рыдает. «Епифаний, — Владыка, —

Епифаний, мы тебя не видим тысячу лет. И тридцать лет я не молюсь. Чинов [заспи], орденов, кресты имеются, а молитвы нет». Вот так мы с вами, дорогие братья и сестры, бегаем за этими призами.

А они очень странное свойство имеют, очень странное. Они теряют свою ценность сразу, как только вы берете их в руки. Но лезть за ними — ооо, мы учимся всю жизнь. Залезть, добиться. Сейчас уже оно как бы поменьше такое, верим, а в советские времена это была такая, знаете, общая шизофрения. А, ковер, да? А, что ты? Как рай для нее, да? [Через сковородки, через заднее кресло.] И вот я сейчас я освящал всякие дома, вы знаете, [тени] всякие. И вот, вы знаете, я семейство вот последние сейчас вот вспоминаю, для меня так болезненно это все.

Значит, представьте себе огромный дом. Не буду вам говорить где, но как он его описать? Дом стоит шесть миллионов долларов. Шесть миллионов. Там бассейн. Они меня когда завели, а я говорю: «А конец где?» Она говорит: «Вон, вон, вон, вон, видите? Так вот, оттуда еще двадцать метров». Четыреста кубов бассейн, дом на три, ну, то есть, ну, супер, вот так скажем. Не будем вдаваться в подробности. Вот они достроили. Муж, значит, так на нее посмотрел. Решил что? Уйти. Забрал два костюма, надувной матрас и снял комнату там, где и живет по сей день.

Потому что любил. И он увидел чужого перед собой человека. Это самое на самом деле страшно. Люди всю жизнь, да, копят, копят, копят деньги, строили все. И вторая семейка, которая для меня тоже очень поразила. Я освящал человека. Человек построил дом, тот дом — сарай по сравнению с тем, что тот построил. У меня святая вода на третьем этаже кончилась. Просто кончилась, понимаете? Тысяча двести квадратов полезной площади. Не дом — футбольное поле. Плюс там еще штука такая называется «умный дом». Дом управляется голосом. Включить лампочку в туалете третьего этажа — вот так себе говоришь, и лампочка включается.

То есть там полить газон, газон... Серьезно, [вообще не уход]. Он построил, переночевал один раз и умер. И вот стоит вот так мать и жена его, смотрят на эту груду каменья.

Говорит: «Ну, дочка, там совсем… Дочка, а как делать-то, а? Что же вы теперь с этой грудой каменья-то без тебя будете? На кой оно вам нужно?» Это уже потом, потом приходит, это уже потом, понимаете? Мы смотрим на хрустальные розетницы. Сервиз — это знаменитый сервиз. В каждом доме он есть, он стоит, из него не пьют чай, на него смотрят, смотрят. Помните, было [в США] «Девушка без адреса»? Ну, вы должны помнить, с Рыбниковым. Вот она какая большая… Кто это играет? Ну, неважно. Как она и говорит: «Это же богемское стекло».

А он говорит: «Так я ж потру, там пыль». «Это неподвижная пыль, ее нельзя протирать». [«А что вы спите?] У вас, получается, сервиза нету дома?» Есть. И вот гости приходят, вот они стоят, эти сервизы, значит, каждый на них смотрит. Зачем они нужны?

Я вот, знаете, довелось мне жить в Голландии. Я видел, как они вещи покупают. Очень интересно. Человек приходит, а вещь стоит пятьсот, семьсот евро, а пятнадцать тысяч получает в евро. А вещь стоит четыре гульдена. Майка — это два евро. Нет, один, полтора евро. Вот он так в руки ее взял, вот сколько схватил, и, ну, тридцать маек из пятидесяти назад взял и кинул на пол. Вот он десять маек надел, а остальные через год принес и в этот, в секонд-хенд кинул. Вот то, что мы покупаем. А зачем он это все?

Ему не надо. Я одного человека видел, мы у него были в гостях, старичок, а он, он, он, ну, дружно мы приехали. И он уже такой старенький, и мы к нему приехали, и случилось так, что слабо. Да давайте мы пол помоем. Думаю, кто эти майки не моет? А он говорит: «А вы знаете, это замечательные тряпочки. Я их покупаю в магазине по одному евро, уцененные». Тряпку, да где тряпку взять? «Я вот покупаю майки. Помыл один раз и выкинул». Они никогда на эти вещи не замечали. У нас совершенно другая культура, совершенно другая.

И вот только мы… мы скопили, мы голодали, мы не ели, мы купили какую-то фигню, купили. Мне никто ничего не говорит. Это очень нужный коврик, это очень нужная какая-то блузочка, еще какая-то фигня, ну неважно. И вот мы ее показываем, да? Она потеряла в цене сразу же. Потому что бес — это отец лжи, он отец лжи. Как он нас расправляет, как он нас раскручивает. «Не, ну тебе не в чем, не в чем ходить вообще. Ну все. Нет, вот это, помнишь, вот это то самое, что тебе надо было от рождения твоего.

Вот это то самое, чего ты желал. Все. Все остальное теряет смысл. Все, даже не смотри на это. Да какие дети, какой муж? Не надо, все будет так, [зажжем бриться], ничего не надо, ничего. Все, все». И вот вы вот, вот копили, купили. Вот оно, это [как плод нарушили]. Помните сказку? Ходит человек [в озере], такие-то, такие-то. И думает: «Ой, вкус сумасшедший, это что-то необъятное, это [райское воспение] вообще. Ой, а знал, ой, а потом». И вот ходит, ходит, ходит, ходит, ходит, ходит. Потом он не выдержал, взял в рот.

А не то что вкуса никакого. Прямо в магазине люди выплевывают на пол, в мусор выбрасывают, потому что обман. Бес — это отец лжи, он обманет. Когда человек… поэтому эта страсть от Бога происходить не может. Ну вот так вот от Бога не колотят человека. Если вам чего-то хочется, внимание, рядом сатана. Вот когда тебя, [когда вот тебя ошлепил, снимай], рядом сатана. От Бога такое не происходит. Остановитесь. Все. Затормози. Тебе хочется этих часов? [У тебя себя], как молодые сейчас знают? Накрывает. Не, сейчас есть такое слово: накрывает, накрывает. Вот это значит, я вам переведу, накрывает — это значит, когда сознание, то есть мозг от головы отходит.

Ну и убегает там. То есть ты соображаешь костью, да? Как один человек мне говорит, он говорит: «Что, батюшка?» Я говорю: «Голова болит». Он говорит: «Она не может болеть, она кость». Я говорю: «Спасибо». Вот. И вот когда вот тебя тронет, рядом сатана, остановитесь. Все. Да, я хочу купить часы. Внимание! [Мне сказать, я в полном сознании, отец Андрей, я пройду один день], один день. Все, успокоился, подумал, чувства твои пришли в норму. Помните, что написано в молитвенном правиле? Кто читает утренние молитвы? Читайте. Ну-ка мне напомните, что вы там, что первое, что мы читаем?

А что потом написано? «Постой мало, пока чувства твои не придут в норму, и продолжай молитву». То же самое и в нашей жизни. То же самое должно происходить и в нашей жизни. Остановитесь, остановитесь. Господи, это мне надо? Покажи мне. Действительно нужны эти часы? Да. Я опаздываю. У меня нету, мне нужны часы. Или это плод нашей гордыни? Как это? У Ниночки есть, [у моей Степаны] здесь, на работе, у секретарши Люси. Даже у секретарши Люси. [Я секретарша Люси.] Уже может вызвать осуждение, уже может вызвать пренебрежение человека. Уже эта тема для исповеди.

Понимаете, когда человек, когда человеком управляет страсть, то, от чего мы сейчас будем молиться, ведь на самом деле [Матерь Божия молится не то что чтобы мы, а страсти]. У меня был человек, который собирает, не буду говорить, неважно, коллекционер, ну, не дорогих вещей, там, не бриллианты. Человек может месячную зарплату потратить на какую-то вот такую фигню, чтобы себя как-то самореализовать. Он говорит: «Я все понимаю, я с собой сделать ничего не могу». Страсть приобретения, страсть владения. Вот есть путь, даже есть такая страсть власти. Человек только за власть, только она нужна.

А потом говорят, власть всепоглощающая. Есть такая страсть. Помните, что говорили старые люди? Прошел Крым-Рым и медные трубы. Что это такое? Слава, власть, деньги — это три сыны сатаны, которые спускаются в жизнь человека. Слава, власть, деньги. И рушат они человеческую жизнь беспощадно. Ни грамма жалости в них нет. Вы знаете, вот у нас учился мальчик, очень, я очень по сей день помню, в семинарии, мы поступали вместе, поступали очень тяжело. Пять человек на место. Тогда не было столько семинарий, было всего три: в Киеве, в Одессе и в Ленинграде, четыре, все, больше не было.

Нас было пять человек на место, когда мы первый год подобрали одесситов. Одесситов вообще раньше не брали, они только оттуда должны были ехать, в Ленинград. И вот, вы знаете, мы поступали с этим мальчиком. Конкурс жесточайший, очень тяжелые условия приема. Нас руки трусили. То есть ты заходишь, да? [Это не сейчас я, допустим, там, патрией, да? И ты такой, ну, в принципе. Чехлядь, скот.] Вот. И вот ты заходишь, там лепечешь что-то, [они там шашки]. И вот мы поступили. Ура! Мы радовались как! [Там дома великое сие, что дома дали], я помню, брынзу там еще, [а в Болгарии был].

И вот его он глянул, тогда был владыка Лазарь, он его взял в иподьяконы. Ну как он? Иподьяконы — это, это элита семинарии. Значит, на уроки можно не ходить. Все учителя так к ним, как лояльно, лояльно, знаете. Ну они же владыку обслуживают, полностью подтирать, там погладить. Вот все то, что владыка носит, да и заглаживается перед каждой службой с двух сторон специальными утюгами, специальной техникой. То есть вы видите, владыка выходит как новая копеечка. Все. И вот. А мальчик такой, вы знаете, настолько он был улыба, настолько он такой.

И вот мы в трапезную заходим, он не кушает. Я: «Колюнь, а что такое? Что ты не кушаешь?» Он такой: «Что? Что ты хочешь?» Я говорю: «Коля, ты что не ешь?» [Твою, — мне], что ты на меня вот так, вот так чуть не злился, понимаете? Вот на одну секунду. Я говорю: «Коля, что такое?» «Ничего». Потом узнаю. Вот человек, вот эта власть, да его даже не укусил этот бес. Знаете, как только думал, его не стало. Жидкий оказался холодец. Потом его, правда, убрали, потом он назад. Это уже было не то.

Сколько раз нас в день съедали, сколько раз нас слава съедала и власть, вот это, это страсть. И вот это вот то, о чем я говорю, это страсти. Если вам надо принять какое-то решение. Вот вас, вы пьяные, слишком весело, слишком шумно. Отойдите, не принимайте решение. Рядом сатана, рядом бес. Решение будет неверным заведомо. То есть еще вы не приняли, а уже вы ошиблись. Нельзя молиться в пьяном состоянии. Это не молитва, это истерический вопль. Молитва — это разговор с Богом. Не надо на Бога кричать. Это разговор. Разговор с любым значимым.

Мне одна женщина сказала: «Батюшка, научите меня молитве». Я говорю: «Представьте себе, что ваша мама встала из гроба. Вот встала, ожила, вот вы с ней разговариваете. У вас один разговор, один перед вечностью. Больше вы ее никогда не увидите. О чем вы будете с ней говорить? Ну, достаточно. Помолись за меня. Может, ты мне поможешь чем-нибудь еще». Да? То есть [разговор назвала]. Защити, помоги. Вот так. А у нас как это происходит? Та-та-та-та-та, та-та-та-та-та, та-та-та, успевай, та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та. Хух, [перевернули капельку], та-та-та-та-та.

А как к Господу Богу? Вот как мы приходим к Господу? Надо сходить, давно не была. Надо так, подружки знают. Ну надо так, надо, надо, надо. Да, уже не причащалась, ничего. Ну, сегодня нет, завтра тоже нет. А вот на неделе нет, через месяц, да. Вот скажу, скажу, да, на неделе схожу, стану. Надо, надо, надо.

Представляете, приходите вы к Господу. Господь говорит: «Таня, да? Таня, зайдите здесь. Ну нет, сейчас не такое время, не буду я слушать твои молитвы». Почему мы считаем, что мы можем манкировать Господом, а Господь не может, а?

Почему мы считаем, что он постоянно, всегда готов нас услышать? Оно-то так и есть. Наше поведение другие называют эгоизмом. Эгоизм. Ты нам должен, Господи. Что он нам должен? Кому Бог из нас, стоять здесь, что-то должен? Что, он нам деньгами одолжил или что? Что значит должен? Это его великая милость, что он слышит наше вот это бредовое лепетание, которое мы, ослепшие, называем молитвой.

Вот я, знаете, пару раз видел, что такое молитва. Один раз, когда у матери на глазах сбили сына. Причем, вы знаете, как сбили? Ну, [башмет], то есть вот голова в одну сторону, ноги в другую полетели. Ну, пыль, понимаете? Куски мяса валяются.

Она, она понимает, что все, да? Я передавать не буду это, у меня комок сейчас встанет, это невозможно. Она и не выла, не орала, но ее молитва эта, что-то, ну, вот я не знаю. Я вот почувствовал, вот что Господь вот просто у нас за спиной стоит, вот слушает это все. Один раз слышал молитву монаха.

Такую. Ну, как вы? Ну, стали мы молиться, а у него большой такой иконостас. Ну, иконы висят у него, и лампад десять у него разных, красивые. Тот подарил ему, тот подарил. Вот. Ну и молимся мы, день так молимся. Вот, а все видно. Я глаза поднимаю — все десять лампад горит.

А? Молитва. [О лампады сами не знают.] А поначалу даже не понимаешь, что, ну, горят и горят, привычное зрелище. А потом: а что зажегся? Мы там вдвоем стоим, он никуда не отходил. Мы все вместе вот так бок о бок стоим. Девять там или десять лампад, все зажег. Ну вот, один раз тоже, ну много, пару раз видел молитву. И каждый раз вот все эти молитвы, такие от сердца, которые исходили, они простые. Никаких заумствований, они простые. Достаточно один раз «Господи, помилуй» произнести, как волосы дыбом. Но мы же не хотим так.

У нас страх относительно молитвы. Страх называется лень духовная. Лень, не вредности, лень, лень. Мы считаем как? Вот мы от сих до сих прочли. Да не надо, не читайте. Дело ведь не от сих до сих, а дело, какую силу вы в это вложите, какую душу. Пусть это будет «Господи, помилуй», пусть «Господи, помилуй». Чтобы стены дыбом встали. А у нас опять же [ответы не переведенные], белье же не повешено. Вот это вот: мама, мама, там, да, вот кто-то там зовет куда-нибудь, еще что-нибудь. Да. Какая тут молитва? Ну как она научится молитве?

Моя прабабка, пятнадцать лет, была самая младшая в семье, самая любимая у папы. Она была тридцать вторая у мамы. Ее мать прожила сто семнадцать лет, родив тридцать двух детей. И все из них, все из них были дети Божьи, все из них. Вот так она их поставила так. А мать, как у матери на уме было? Как ей? А? Тридцать два ребенка. Тридцать два. Вы себе хотя бы… нас здесь... Не, нету тридцати человек. Не. Нас нет, нас здесь… Не, нас здесь человек двадцать. Здесь, ну, если всех вот здесь собрать, [двухсот летних], тогда будет тридцать два.

Вот и представьте, тридцать два ребенка. Так не взрослые, как вы, разумные люди, а грудные малыши. И так, и памперсов не было, как вы понимаете. [Они могли научить.] Почему она боролась со своей страстью? Потому что она знала, что кроме нее некому. Вот так же и мы делаем. Заканчивая эту тему. Любая вещь, которую нам Господь дает, дает нам во спасение, и любой вещью, абсолютно любой, находясь в Божьем мире, можно спасаться. И компьютер, и крест, и телевизор, и дверь, любой вещью, и любую вещь можно употребить во погибель себе.

Любую. Меня пригласили отпевать человека. Я не стал отпевать, он повесился просто, вот. Я впервые увидел человека, который повесился [на липке с толвчатой бумагой] на ручке от двери. Вот эта ручка от двери [акварельной]. Любую вещь можно [изволить] и во погибель, и во спасение своей души. Надо тогда вымолить.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить