Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

Милосердие

26:31 · запись с диктофона · Любовь и милосердие к ближнему

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

Сейчас возникает вопрос: ну что мы людям дарим? Как у нас принято. Чего подарить на день рождения? Ну, пойдем на базар. Ну, вот, допустим, чашка какая-то или подарок, да? Ну, чашка. [Его взять стоит или взять?]

Ну и прилично подарок упаковать можно. Причем зачастую упаковка стоит дороже самого подарка. Вот. И вот недорого так, как бы. И что-то приличное. Мне один знакомый после своего дня рождения показывал полку с шестнадцатью чашками. Он говорит: «Ну, мне магазин открывать? Ну что мне? [Все места одинаковые были]». Шестнадцать чашек.

А по-христиански, по-христиански нам надо сделать в жизни следующее — зайти в магазин, выбрать подарок себе, себе, и этот подарок подарить нашему другу. Ну, тебе денег не хватит, чтобы понравившийся мне подарок дарить. Ну и черт с ним, с подарком. И похожи мы, дорогие мои, знаете, на общепитовскую столовую, где утром дают мясо, остатки этого мяса перемалывают на котлеты в обед, а обеденные обгрызенные котлеты перемалывают уже на тефтели. И вот она — продуманность и безотходное хозяйство. Мы перестали любить ближних. Не, ну, то есть мы тепло относимся к Татьяне Павловне, [Иванке Ивановне], Машеньке, Катеньке, Глашеньке.

Ну, как бы мы с ними [не цоем]. Но они для нас никто. У нас на первом месте наше благополучие. И здесь возникает вопрос. Вот на самом деле что же нам, [по полу] приходится всё с себя поснимать?

Вы знаете, я когда первый раз в детстве прочел притчу о вдове и когда в ней разобрался, да, что такое отдавать, мне было тогда пять лет. Что такое [деле]? Я подумал: сколько это денег [периоди на разовое]? Я мучился одним этим вопросом. Зачем заведомо бедный человек, не имеющий дохода, то есть работы у него нет, имеющий детей, отдала последнее? Для чего?

Что подтолкнуло ее? Что было руководящей силой? Ведь смысл жертвы в том, что оно должно быть нашим. То есть не Господь явился нам в образе [ломаного] и сказал: «А ты нехороший человек, а ну-ка быстро пожертвуй еще». Это наше должно быть, мы должны это понимать. Она так отдала, [что это наше сознание]. И вот знаете, к какому я пришел? Ну, достаточно долго думал над этим вопросом. Почему? Потому что… ну, почему долго? А я пытался себя представить на месте этой вдовы.

Ну, у нас у всех есть, да, как бы понятие о том, что такое малое, и великое, и плохое. Сейчас особенно, знаете, какая жизнь, там кредиты эти адские. Тяжело, тяжело на самом деле это все сейчас живем. И я вот пытался представить, что такое отдать последнее. Все, край. Да? [Не хлеба отнять], а вот булку. Раз — край. И вот к какому, к какому выводу я пришел. Она отдала последнее. Видите, что она сделала это все легко, имея такую привычку отдавать.

По опыту своей практики как священника я вижу, что любой бизнес или любое предприятие, которое не отдает что-либо детям, бабушкам, церквям, неимущим, ну, нуждающимся, — наступает момент, раз! — вот в один день, знаете, огромное, работающее как часы предприятие в один день закрывается. Вот в один день люди разбегаются, станки ломаются, поставщики… вот было предприятие утром, было, а к обеду, в лучший момент, или уже и ликвидировали, и расписали уже, к вечеру уже только собаки воют. Не умеющий отдавать нередко терпит. Не умеющий отдавать никогда не получит от Господа.

И скорее всего, что… вот [Доминика] прекрасно знала этот закон и без сожаления, без малейшего колебания всегда отдавала и всегда была питаема Господом. Нам с вами, с нашей точки зрения, представить сложно.

Почему? Потому что мы привыкли получать. Да? Вот простой царский закон о десятине. Ну, это не закон был, нельзя было… [не было проведено детство никем]. Это был, ну, скажем так, не писа… не писаный, а христианский какой-то закон такой, да? Любой купец самого разного покроя, мелкий, крупный, любой торговец, любой человек, получающий зарплату, отдавал десятину людям.

И каждый из них имел свое попечение: кто детский дом, кто в церковь, кто еще где-то. Но всегда давал десятину. И посмотрите, к тысяча девятьсот тринадцатому году Россия по показателям жизни, на уровне доходов на человека, ну и, в общем, была первой в мире. Первой.

То есть ничто не было выше России. Царский червонец принимался во всех банках мира как элитная валюта. Он был обеспечен золотым запасом на семьдесят два процента. В то время, чтоб вы сейчас понимали, что это такое, в то время… Сейчас самая высокая валюта, по-моему, фунт английский, обеспечен золотом на шестнадцать процентов. Представляете разницу? Самая дорогая валюта в мире — на шестнадцать, а царский червонец — на семьдесят два процента.

Мы, я имею в виду царскую Россию, были богатейшей во всех пониманиях этого слова: нравственного, финансового, духовного. Богатейшей нацией. Вот читаю я книгу, написал отец Булгаков, «Достойно есть и праведно всегда». Это наша нужная литература. И вот читаю, вот такое число: «И указами его императорского величества на всех предприятиях России производится сбор пожертвования [в прибыть]». И вот все заводы, все, вот сколько было в России, каждый день жертвовали [в общую прибыть]. На эти средства лечили больных, закупали лучшие лекарства, [учитывались] лучшие доктора из России. На следующий день дали еще какую-то сумму.

И люди не боялись отдавать последнее, потому что понимали: попади я в неприятную ситуацию — вот лечебница, меня всегда там примут и окажут мне помощь. Человек не боялся попросить кусок хлеба. Человек не боялся постучаться в двери.

Вы себе представляете ситуацию? Вот, например, мы стоим здесь в храме, да? Ну, вот в наши, не в чьи-нибудь, в наши двери стучится человек. Неважно, как он одет, там можно всегда придраться к чему-нибудь. Тук-тук. «Знаете, я остался без жилья. Помогите мне, пожалуйста». Вот сейчас ответьте себе на вопрос: кто из здесь присутствующих встретит его радостно? Никто. Скажут: «Ну кто тут, кто?» Кто-то, какой-то бомж. «Нет, я остался без жилья». Есть такие?

Просто без жилья. Не надо даже… [Вот как он дал]. Никто не встретит его радостно. Мы встречаем его через призму недоверия. Ко мне пришел один человек, его, вернее, ко мне привела милиция. Говорят: «Какой-то странный случай.

Он бомжа избил. Так избил сильно. Но тут что-то с религией замешано. Вы можете разобраться? Какие-то религиозные вопросы он задает». [Ну и вот этот чудак пойдет работать, то менять]. Я говорю: «Вы знаете, Господь Бог, Он каждому свое отмерит». Вот представьте ситуацию, скажу вам свою ситуацию тогда. [Никогда], а он там уже недели две в этом КПЗ жил. Ну, естественно, вот грязный, мазаный. А человек сам себя обеспечил. Я говорю: «Пойдем с тобой, пойдем». С милиционерами этими пришли в какой-то офис. Я говорю: «Есть… сейчас ты зайдешь в офис и [по действию]… у него двести, двести человек у него в подчинении, вот директор какого-то предприятия.

И вот ты сейчас зайдешь к нему как директор, представишься, кто ты, что ты, что ты не бедный человек, что ты обеспе… покажи им карточки свои эти, как их, банковские, все. И попроси у них булку хлеба, всего булку хлеба. Я договорюсь с милицией, и тебя отпустят домой». Он говорит: «Легко».

Еле мы его выцарапали оттуда, его мутузили где можно. «Бомж, негодяй!» — кричали на него. Он заходит: «Да, добрый день. Значит, я такой-то такой-то, я хозяин такой-то фирмы. Вот я, значит, такой-то такой-то, попал в затруднительное обстоятельство. Ты не можешь мне купить буханку хлеба?» Люди вот, вот то, как сидели, с мест повскакивали, тот человек [запустил на него], и его вместе с милицией еле выцарапали его. Он сидел, знаете, мужчина лет сорока, слезы текут. Он говорит: «Ничего понять не могу. У меня, у меня часы стоят больше, чем весь офис вместе взятый».

Вот такая ситуация. Ну, она всем нам понятна. Почему мы перестали помогать ближнему? А потому, дорогие мои, что нам не дают, во-первых, наша гордыня, наша греховность. Что я от этого бомжа получу? Вот если бы у меня тут, понимаете, телевидение какое-нибудь, или меня похвалили, или я даже где-нибудь… О, это бы я сделал, это бы я подал. А так вот как-то по-тихому [мне что-то не умею] помогать. [Больше. Надо взять на заметку. Большое спасибо. Большое спасибо.] И отдавать он тоже не умеет.

Ну, мы вот, я говорил еще летом, и мы несколько раз повторяли эту ситуацию. Просто посмотрю, может быть, там на камере. Ситуация с горкой была такая. Кто помнит, да? Мы поднимали этот вопрос. [Как бутерброды?] Нет, не так стоял вопрос. Никто не выкидывал. Абсолютно. Весь вопрос по-другому. У каждого дома есть горка. Вот там вся эта чепуха лежит еще от бабушек. Вот сколько действительно, когда вот это вот такое вот есть, [налаживаешь, малаживаешь], продать и пожертвовать куда-нибудь, детям, неважно, пусть и пятьдесят рублей. Но ведь стоит у каждого ж такая горка.

Стоит? Стоит. Пыль протираем? Протираем. Я, знаете, [сколько домов об Let's шикало, я думал, воду витал. Первин], потом рог изобилия хрустальный, как, как это, или что оно было? Вот эта такая, вот эта ложка хрустальная, все: «Не трогай!» И все. Помните эту самую девушку без адреса? Как ее звали? «Не трогайте это богемское стекло, это неподвижная пыль, ее нельзя протирать». Там была такая, да, сцена. Вот так и у нас.

«Продай это, отдай нищему». — «Что это ты? С ума сошел? Это же в старые, в старые времена куплено». Ну и что? Зачем он вам? Это не кусок хлеба, это не заначка на тяжелые, это ненужная гордыня. Хрусталь, неподвижная пыль. Стоит? Стоит. Вот придите домой вот сегодня, посмотрите на эту хрень и скажите себе: «Да, сегодня еще один ребенок остался без мандарина из-за той хрустальной…» Вот посмотрите на это, вам будет легче. «Батюшка, а если это память, допустим, о родных?» Я вам скажу так: лучшая память — это записанные золотыми чернилами в вашей книге жизни добрые дела.

И я вам скажу так, что, ну, согласен, были чувственные моменты, я согласен с вами. Вот такие моменты чувств. Но если перетряхнуть наши кладовки, горки и прочую чушь, можно найти пятьдесят, сто гривен, продать, отнести детям, старухам, на строящуюся церковь, ну, неважно куда, это наше дело. Можно? Можно.

Но мы этого не сделаем. Вот поэтому эта вдовица, принесшая две лепты, она, я не думаю, что она плакала над ними, как мы, это самое. У меня женщина, ну, так получилось, я немного пожертвовал, и она вместо рубля сто гривен скинула. Вот поэтому: «Не надо, не надо, сейчас я вам отдам». Чуть не поломала, бедненькая. Вот эта вдовица, она не плакала над этими лептами. Почему? Потому что она знала: я отдала, Господь никогда меня не оставит, меня всегда [будет]. И вот помните вот тот пример? Я вам, я, я вам, схиархимандрит Иоанн Кронштадтский, я вам рассказывал, [когда я к нему пришел] в исступлении и говорит: «Батюшка, жена умерла, а детки малые, пять, пятеро там, четверо.

Вот что мне делать?» А церковь на Болотах, да, церковь на Болотах находится. Ну, батюшка говорит: «А что у тебя есть?» — «Ничего, — говорит, — у меня, ничего у меня нет. Вчера вот барин один был, приехал, мне свои сапоги старые отдал, чтобы я за его жену молился». Тот говорит: «Снимай!» — «Как, как? Он дал мне сапоги, как?» — «Снимай, — говорит. — Иди первому нищему, простому отдай». Тот пошел, говорит: «Ну, отдал. Дальше что?» — «Ну, — говорит, — подожди, Господь тебе пошлет». Тот думает: «Да, я сапоги отдал, послушал». На следующее утро приезжает к нему человек, говорит: «Всех… брат умер у меня, всех объездил.

Ну, всем уже деньги, всем пятьсот грамм риса дал, а тебе нечего. Я тебе штаны привез. Вот, ну, батюшка, прими штаны новые, хорошие, купленные. Вот прими штаны». Приходит Иоанн Кронштадтский, он говорит: «Мне Господь штаны послал». Говорит: «Снимай!» Говорит: «Как снимай? Я еще не успел одеть. Как же?» — «Снимай!» Тот снял. Тот говорит: «Иди нищему отдай». — «Батюшка, ну может, штаны можно оставить? Мои, там зарплата, у меня пятеро детей». — «Отдай!» Ну, тот пошел. Здесь Господь снова [пятерок] послал. Тот и опять [пять штабов] двум нищим отправил. Дошло до того, что через год духовные власти вынуждены были перенести собор на эту церковь на Болотах, потому что весь город стоял на этом батюшке там.

И достаток у него был, и доход — все у него был. Но вот это чувство отдать, вот это чувство не плакать над тем, что отдал, и не вспоминать человеку: я тебе, значит, штаны новые отдал, а ты мне в ноги не хочешь кланяться; я тебе, значит, три рубля простил долга, а ты мне не хочешь руки лобызать. Вот это у нас это [коленом с рельсов выстраивать] надо, ядами, какими-то химикатами травить надо. Если мы ж подаем, мы ж таким бальзамом себе на голову поливаем. Я подаю милосты… как вот эти были?

Книжники и фарисеи. Тот подавал милостыню так, кричал, что два квартала туда и два квартала туда слышали: «Вот я подаю тебе». Это у нас вот здесь вот выросло. Если ж мы делаем через «не хочу, не могу, не буду» какое-то доброе дело, но так, что мы об этом потом тридцать лет вспоминаем. «А помнишь, как я тебе в две тысячи девятьсот затертом году простил пятнадцать копеек? Это ты за газировку заплатил». Смешно?

Но когда такие-то ситуации, такие благоприятствуют [вот этим дана], это хорошо. Это хорошо. И бесплатно. Ой, как хорошо! И это правда, это хорошо. [И это мы да.] И причем, что интересно, мы не благодарим Господа: «Слава Тебе, Господи!» Там вот человек нам помог что-то там вот с квартирой или там, или дырку в трубе заделал. Нет, нет. А да, я вот такой хороший. Мне положено, мне надо. Бог мне должен. Вот до чего доходит. [Бог видит: Господи, как язык человеческий ляпнет и заповедовался.] Бог мне должен. Сказал о самом старшем сыне.

И вот мы мечемся между желанием угодить себе и уже потом, вот это очень важно, потом, когда мы угодили себе, когда свою [рынку] почесали, свое чрево побаловали, когда одели то, что хотели. Если уже останется денежки или там какая-то у нас свободная [виль-вильчатка натхнення], ну уж мы так уже и быть, так уж и ладно. Поможем кому-нибудь чем-нибудь, ну уж и, уж так уж и быть. Ладно. Вот, вот как у нас происходит. С другой стороны, можно сказать: «Отец Андрей, мы не богатые люди, мы не миллионеры, у нас нету».

Не надо думать, что все у нас вот, допустим, наша добрая получка [тратится в деньги] или какие-то штаны. Рядом с вами, я больше чем уверен, есть пожилые люди. Рядом с вами есть люди, которые не могут передвигаться. Придите, поговорите: «Как у тебя дела? А хочешь, я тебе книжку порекомендую? Слушай, смотрела вот передачу такая, вот так и так передача».

Вы себе не представляете, что такое вот люди вот на каталке, допустим. Я одному человеку благословил. Он [предприятие украл у всякого], ну, барахла на тысячу гривен. Я ему благословил. Это вот он продал и при… пришел ко мне. Я вот: «Господь тебя, значит… сам ты себя наказал. От Бога отвернулся, и бесы, значит, тебя взяли. Значит, тысячу гривен в уплату Богу ты должен отдать людям». Вот есть, я знаю, был неимущий человек на каталочке. Вот ему тысячу гривен отдал. Он говорит: «О, Бог!» [Что тысячу гривен ему дать и что.] И я ему благословил три часа сесть на стул и три часа со стула не вставать.

Вот просто не вставать со стула, как этот [коталыш] живет. Он так: «Вот я сорок минут, батюшка, просидел. Больше не мог, у меня истерика началась уже». И понес ему, значит, эту тысячу гривен. Влез, попытался влезть в чужую шкуру.

Вот эта вдовица, она прекрасно понимала, она знала цену корки хлеба, поэтому принесла эти две лепты. У нас вот такая ситуация от войны идет [по касающей]. Вот война закончилась, то как там крик, как крик крикнули, все из дворов сбегались, там и свадьбы делали, и похороны делали, и помогали все. А потом забыли. Забыли, что такое помощь, что такое беда для других. Каждый в свою квартиру полз, каждый за собой думает. Ничего мы не знаем, никто из нас не знает. Но я хочу, чтобы вы понимали. Видите, вот как тогда была беда, вспомнили об окружающих.

И забыли. Каждый раз, каждый раз, когда вы получаете зарплату, помните о вдовице. Выделите рубль, два, пятьдесят копеек. Отнесите нищим. Отдайте. Это необходимое условие вашего духовного роста. Что-то надо отдавать людям, надо помогать им так, как помогала вдовица. Ну, будем молиться.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить