Мытарь и фарисей
Текст проповеди
Она [отпила, э, стенку]. Ой, как хорошо! [Стенку]. Молодец, умничка. Он никогда никого не осуждал. Я его как-то спросил, говорю: «Дядя Изя, почему вы вот, эээ, как-то так, вот как у вас получается мирно со всеми относиться?» Он мне говорит: «Андрюша, у меня очень маленькая желчь, очень маленькая, мне самому не хватает. Что ж я на других их буду расходовать?» Вот. То есть человек видит всё в светлом виде. Ничто в мире не способно огорчить его, ничто в мире не способно подарить его, а, душе отчаяние, уныние. Вот бывает иногда, да, такое, эээ: всё плохо.
Вот всё плохо. Куда ни посмотришь, всё плохо. Осуждение всего и вся, гнев на всё и вся. Это грязное окно, это грязное око. Но достаточно вспомнить о своих грехах, о своих грехах. Вспомнить о том, что ты не идеален далеко и, мягко говоря, да.
И всё становится на свои места. Но каким же образом содержать вот эту призму, эту линзу нашей души в чистом виде? Ведь бывает иногда плохое настроение, у всех бывает. Бывает отчаяние, уныние.
Хочется иногда, чтобы кто-то там пожалел, утешил, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо. А проблемы: кто пьёт, кто курит, кто колется. Одна женщина ко мне пришла и говорит: «Знаете, батюшка, у меня сын наркоман. Вот мне иногда хочется проснуться, а он чтобы уже умер, я не могу больше этого перенести». Да, на самом деле мы не знаем, что такое быть матерью наркомана. Кто, у кого это, слава Богу, у кого этого нет. Сколько горя и беды приносит этот бес. И дело даже только не материальная беда. Нет. Как видеть, как уми… умирает твоё чадо, видеть смерть смысла твоей жизни.
Как часто мы ищем у Бога не утешение в своих страданиях, а решение своих вопросов. Вот Ты мне сделай, как я хочу. Реши мне быстренько мой вопрос и так, как я хочу, быстренько.
И вот наступает момент, когда мы всё начинаем видеть вот через это немытое стекло. Через это отражение, отражение наших грехов. Вы никогда не задумывались, по какому принципу построено зеркало? Ну, как вот зеркало, не думали никогда, почему оно отражает нас? Зеркало — то же самое стекло, но с той стороны покрашенное, фольгой заслонённое. То есть мутное зеркало, мутное окно — это отражение наших грехов, на самом деле.
То есть, видя всё в чёрном свете, мы видим себя, а не кого-то. Но я не знаю, так сказать, как у каждого это происходит. Но очень не хочется признавать себя грешным человеком. Вот как-то, вы знаете, вот всё естество твоё сопротивляется против этого. Нет, ну что вы, нет, ну это не я. Не, ну что вы, не, не, не, не, не, не, не, я не могу такое сказать. Ну что вы, не, это не я, я не грешник. И мы через это все проходили. А первое такое грязное окно было описано в Библии.
Да, я вот вам сейчас напомню, и вы сейчас все очень ярко вспомните. Историю мытаря и фарисея, да. Мытарь — это человек, который от Римской империи получал такую, талон на сбор денег у своих соотечественников. Ну, представьте себе, приходит к вам ваш собрат еврей с римскими стражниками и начинает выгребать у вас всё. Ну, как вы будете относиться к этому мытарю?
Ненависть, плевки, презрение, проклятия. И фарисей — член одной из ведущих религиозных сект древнего Израиля. Человек очень обеспеченный, богатый, уважаемый всеми. Человек, который привык, что перед ним преклоняются. Человек, привыкший видеть только подобострастие перед собой, на полусогнутых, как у нас говорят. И вот два таких человека пришли в храм поговорить с Богом. Что сказал фарисей? Фарисей вышел на середину храма, раскинул руки и громко говорит: «Спасибо Тебе, Господи. Я хороший человек, я пощусь, я жертвую, я хожу в церковь молиться». А? Ничего не напоминает? Слышите знакомые нотки? Я хороший человек, я не грешу.
Не то что вот, как и пальцем тыкает, вот этот вот мытарь. Мытарь, как описывает евангелист, стоял у дверей храма, не смея глаз поднять на Бога, и бил себя в грудь и говорил: «Господи, прости меня, грешного». Иисус Христос говорит: «Истинно говорю вам, мытарь вышел оправданный, а фарисей нет». Сразу возникает вопрос, извиняюсь: а что ж такого плохого, э, фарисей сказал? Он говорил о том, что он хорошо себя ведёт, о том, что он не грешит, о том, что он молится. Что же он такого плохого сказал? Вроде бы всё хорошо.
Ну, вот эта вот фраза, которая и показывает этот недуг гордыни — я хороший человек. У нас же оно всё по кругу идёт. Гордыня ж никуда не делась. Бес даже не утруждает себя по-новому её замаскировать. Ведь ничего ж не меняется с веками. Ну, появились мобильные телефоны, укоротились юбки, да? А появилось больше у нас каких-то сексуальных меньшинств, да? Всё как-то что-то меняется, но внутри осталось всё по-прежнему. Кровь течёт красная, дурак как был дураком, так и остался такого же цвета. Предательство так же само болит, как и во времена Иисуса Христа.
И радость так же само туманит глаза слезами, как и тогда. Ничего не изменилось внутри. Изменился антураж, декорации, а внутри всё осталось по-прежнему. Когда-то один человек ко мне пришёл, говорит: «Вот, — говорит, — батюшка, что, э, наркомания — это порождение двадцать первого века». Это, мол, мы сейчас придумали. А во времена, а, сейчас я вам скажу. Ещё я не точно не помню, до Рюрика, во времена Рюрика, ещё до Рюрика описывалось, как, значит, спиливали коровам рога, толкли и поджигали. Это вызывало галлюциногенный эффект, и люди этим дышали, и там какие-то галлюцинации.
А морфинисты? А это, это всё было придумано намного раньше под разными предлогами. Зелёное вино. Извините меня, сколько стоит мир. Но почему-то никто не перечисляет благодеяния Божии. Вот посмотрите, какая несправедливость. Мы знаем о наркотиках, мы знаем о вине, мы знаем о разврате, да? А почему же мы не перечисляем такие же благодеяния Божии, которые так же Бог выложил на стол: на, вот оно, милосердие Божие. Вот оно, Господь дал веру.
Вот Господь научил любить человека. Вот Господь разрешил человеку каяться и тем самым избавляться от грехов своих. И так далее и тому подобное. Мы этого не помним. Для нас это почему-то как само собой разумеющееся.
Позорище какое, стыд-то какой. Мы превратились в потребителей, практически стопроцентные потребители. Давайте сейчас зададим такой очень простой друг другу вопрос, ну, я не знаю, совершенно не относящийся к религии. Скажите, пожалуйста, из здесь присутствующих кто был ну хотя бы в этом месяце в театре? Хорошо, по-другому. В этом году в театре? Четыре, пять, семь. Нас стоит здесь тридцать человек.
Вспомните о том, как было принято собираться за круглыми столами, под круглыми абажурами пить чай. Я уже не спрашиваю, где эти абажуры. Ладно. Почему сейчас, если люди собираются, обязательно [косить] под алкоголь? Скучно без водки.
А потому скучно, что у нас нет общих тем для общения. Вот пришли ко мне молодые люди. Ну, как сказать, неверующие люди. Пришли. Ну, пришли к батюшке. Вести себя надо прилично, матом не ругаться, на пол не плевать. Сидят. Ну я говорю: «Ну что, ребята, чаю?» Ох, вы бы видели эти лица. Чай? Ну давайте. Налил я чаю, начали разговаривать. А у нас, знаете, не диалог, а монолог. Я им говорю, они только глазами и головами кивают. Я говорю: «Ну что, ребята, что вот так сидим грустно, давайте в лото сыграем».
Лучше б я этого не говорил. Что мы, говорит, дети малые, чтобы в лото играть? Значит, сели играть в лото, честное слово. А хлопцам [мне] по двадцать пять. Сели играть в лото. Заканчивается лото. Поиграли мы. Значит, я им там что-то из религии рассказал, какие-то исторические факты, там ещё что-то. Ну уже я до-свиданькиваю с ними. Один ко мне подходит так, чтобы те трое не слышали: «А где можно купить вот эту такую игру? Она продаётся в магазинах?» Я, говорит, никогда не думал, говорит, [исключительно]. Я, говорит, со своими дома играть буду.
Ну, анекдотичный пример, я понимаю. Мы перестали общаться. У нас как происходит, да? У нас разговор исключительно по теме. Тебе чё? Сто долларов под два процента. Так, всё, давай, пока. Тебе чё? И вот, понимаете, разговор лавочника, извините, в продуктовой лавке.
Я всегда привожу один и тот же пример. Вот в этой ситуации, вот при этой проповеди, при этой ситуации. Представьте себе, что к вам пришёл богатый человек. Ну, очень богатый, ну, миллионер. Ну хорошо, я не знаю, как вы, я всё равно их не видел. Ну, миллиардер. «Ты знаешь, вот я вот тут постоял, так ты мне понравился». Вот представьте себе, так ты мне понравился или понравилась. Вот просто такой человек. Стоишь, молишься. «Я вот подумал, знаешь, вот я решил тебе давать две тысячи долларов в месяц. Мне это копейки, я там на сигареты их затрачиваю, а тебе ну вот помощь будет какая-то».
Представили? Две тысячи долларов. Шестнадцать тысяч гривен. [Ничего заберу мои деньги, ничего хорошего я не увижу. Когда один месяц может быть.] А когда так проходит полгода? Вот каждый месяц первого числа на ваш счёт поступает шестнадцать тысяч гривен. Ну, подумайте, прикиньте. Чё-то я задумалась. Пофантазируйте. Постепенно, день за днём ваша жизнь начнёт меняться. Какими, какими бы благими ни были ваши намерения, они будут меняться. Сначала отдадим долги, да? У каждого там есть где-то чего-то. Как у того, да, когда он, два человека выиграли. Один человек выиграл в лотерею, а нет, не выиграл, а купил билет, знаете, в лотерею.
И спрашивает: «Вася, а вот если я миллион выиграю, как ты думаешь, что мне делать с миллионом?» Тот говорит: «Я не знаю». — А что бы ты делал? — Я никогда не выиграю. — Ну, ты пофантазируй. [Там остальным.] Ну вот если ты миллион, что ты будешь делать? — Ну, долги отдам. — Ну ты смешной, отец. Ну, долги. Ну хорошо, а остальные? — А остальные подождут следующего розыгрыша. Да, так и у нас получается. Вот постепенно там колбаску мы по дороге покупать будем. Переоденемся, съездим на Седьмой километр. Какую-нибудь мечту.
Знаете, у каждого своя мечта. У кого там кресло-качалка, у кого аквариум, ну, какую-то такую, что вот чтобы для того, чтобы исполнить, свободные деньги нужны, а вот их нету, да? Ну, какая-то у каждого своя мечта. А потом, ну, съездим куда-нибудь в Египет там или ещё куда-нибудь, в Турцию там, значит, подывымось, кальмаров поимо. А дальше? Ну, дальше замахнёмся на что-нибудь. Там, слушай, а купим мы машину. Хорошо, купили машину. А дальше? До милосердия долго надо. До милосердия. А дальше? Я не хочу даже об этом говорить. Я хорошо знаю, что это всё кончится плохо.
Жизнь постепенно начнёт меняться. И одежда, и еда. И мысли. И мысли. Обязательно мысли, обязательно мысли. И вот наступает момент, приходит этот миллионер, говорит: «Слушай, что-то я к тебе так присмотрелся. Погорячился я. Не буду я тебе никаких денег давать. Всё».
Представите себе? Вот в этот момент бывают случаи, когда человек и с собой покончит, и из окна выпрыгнет, и с ума сойдёт. Всё, что хочешь. Для чего я вам это рассказываю? Вместо вот этого богача представьте себе беса, который предлагает нам за копеечные деньги, за копеечные услуги что-нибудь. Ну, допустим, представьте себе, вон у соседа.
Черешня. Соседа ж нету. Пойдём, так соберём. Утречком пошёл, тыды-дыть, никого нету, а тебе ведро черешни. Или вон на предприятии, на предприятии мешок, мешок муки можно. Раз! Всё. Никто, все же выносят, никто не заметил, никто не увидит. А тебе мешок муки.
И таких предложений мы получаем массу. Огромное количество. Когда-то один старец, я всегда вот, для меня это, я вот вспоминаю эти слова, для меня всё становится на места. Когда один старец поймал беса и говорит: «До каких пор ты будешь мучить нас? До каких пор ты будешь ко мне приходить?» А он на него смотрит и говорит: «Ты чего, отец? Я прихожу к каждому, абсолютно к каждому. Каждый день».
Жуть, правда? Абсолютно к каждому. Просто вид это может иметь взятки, воровства, лжи, обмана, всего чего угодно. Не обязательно бес с рогами и копытами придёт. Как вот, может, вы слышали, да, вот сейчас молодёжное образование, вот как называется? Всевозможные там эти, как их. [Тест. Не тест, не сетки даже.] А с чего началось? Мы не такие. Вот мы совершенно другие, отличные от других, от людей. Молодёжь поколений. Ну а что придумают отличного? Давайте по-быстренькому. Против, мы против чего? Против жизни. О, мы против жизни. В чёрный цвет выкрасились, готами себя назвали.
Ходят чёрные. Ну, казалось бы, ну хай люди себе [этой] чёрной краски, что нам, краски жалко? Пусть ходят. Я одного на улице видел, православные, жуть: пол-лица белое, пол-лица чёрное, и слёзы тут, тут чёрные, тут белые. Жуть! Увидел на остановке, я машину остановил. Я думал, мальчику плохо. Ужас! Ну, казалось бы, да, отец Андрей, ну пусть люди себя дурью позанимаются.
Прошло всего два года, и закончилось это чёрными мессами на кладбище. Пошла расчленёнка животных. А подойди бес сразу и скажи: «Слушай, давай сатанистами будем». Ну что б сказать? Так бес с другого боку подошёл, с другого подкопа подошёл. И так к нам он — не может в лоб, зайдёт сзади, не может сбоку, зайдёт спереди. Вот человек говорит: «Я в церковь хожу, я в Бога верю». Открыли форточку, холодно там в кабинете, начальник заходит. Какой мерзавец форточку открыл? Все молчат.
Казалось бы, ну что? Ну, помолчи лучше. А бес тот же — раз, записал. А у нас, как в той самой проповеди, я хороший человек. Когда проповедь мы слышим или свои грехи читаем, вот, да, «Помощь кающимся», у нас же одно и то же. Я хороший человек. Это поклёп на меня, это ложь на меня, неправда. О чём я говорю? Научиться принимать, научиться не просто соглашаться, а увидеть в себе грехи, [святая], любого православного христианина, абсолютно любого. До тех пор, пока мы не увидим себя в этой луже, до тех пор, пока мы не сможем признать, что я лгу, я обманываю, я лукавствую, я украл.
Вон как это, на исповедь мы приходим. Ну, чем грешная? Ну, батюшка, грешная. Чем? Ну как? Всем. Как всем? Ну как? Ну... Так чем грешны? Ну... Так не резала, не убивала, не воевала. А так в общем... Так чем ты грешная? Ну... Вот такой вот, вот такая исповедь. Я помню, всегда вспоминаю исповедь отца Виталия, покойного. Он у нас священник был. Царствие Небесное. Вот, а он глухой уже, в восемьдесят четыре года он упокоился. И вот он: «Что? А?» И вот на всю церковь: «Что? Ты каешься, да? Каешься?» И у нас в келье ему ещё замечание делали: «Батюшка Виталий, не кричите на народ».
А он: «Что? Ты каешься? Ты грешная, да, грешная?» Ну, он глухой, знаешь, старичок уже, всё. Вот. Ну и приходит к нему женщина. Он говорит: «Что? Ну, кайся. Кайся. Самая грешная, да, самая? Кайся». Она говорит: «Нет». У старичка как слух вернулся. Как нет? Она говорит: «Так, — говорит, — не грешная. Не грешила, не убивала, не резала, безгрешная». Я, на старика жалко было смотреть. Он аж бледный стал. Говорит: «Как так? Ты как, вообще [о] грехов не имеешь? Да. Хорошо». И на весь храм так говорит: «Вы останьтесь после службы».
Она говорит: «Зачем?» — «Мы вас сфотографируем». А знаете, слышно на службе. Она говорит: «А зачем меня фотографировать?» — «А мы вас вместе с Иисусом Христом повесим на стену. Он безгрешный, и вы безгрешная, и мы будем вам кланяться, кланяться». Ну, на самом деле, ну бред. Ну как это человек безгрешный? Как святые отцы говорят: кто говорит, что он не в прелести, тот уже в прелести. Кто говорит, что он не без греха, тот уже согрешил. И люди ко мне приходят и говорят: «Батюшка, ну как же тяжело жить». Вот тут ты поисповедовался, тут ты снова вляпался.
Вот тут ты очистился, вышел, снова вляпался. Как же тяжело жить? Иоанна Кронштадтского когда спрашивали, и он ответил: каждый перед своим Богом стоит и падает, снова поднимается и снова падает. Упасть — не фокус, фокус — подняться. Вот для чего всё это. Вот для чего. Поднимайся, встань. А грех так сладок. Ммм... И главное, возле тебя люди сразу находятся, которые в этом же г... замазаны. Давай, что тут? Не мы такие, мир такой. А, как бес придумал. Не мы такие, мир такой. Ай, как сказывал бес.
И вот приходит этот человек, который решает пойти по пути порока, потому что не мы такие, мир такой. Приходит ко мне лет в сорок пять, пятьдесят. Говорит: «Батюшка, караул! [Повесьте.] Жить не для чего. Детей нет, родни нет, никто со мной общаться не хочет. Порока [во] в своей жизни я видел, а жить не хочу, потому что не для чего. Ничего не сделал я для того, чтобы жить».
Потому что жизнь есть созидание, а созидать — это тяжело. Да, вот мы огурчики все любим. А нагнуться и посапать сот... соточку или две соточки земли, подвязать, а полить, а расстраиваться, когда там собака потоптала, а собирать. Как он говорит: «Вася, ты огурцы любишь?» Я говорю: «Кушать — да, а так — нет». А удобрить, а полить. И вот вы знаете, я в своё время, вот когда я городской человек, я когда за город переехал, вот посадил там что-то, я уже не помню что. И вот оно что-то там принесло.
Вот оно какое! Я рвать никому не разрешал. Я фотографировал, я ходил нюхал, показывал знакомым. Вот, мол, какие у меня... это просто маленький, он снят маленький, а на самом деле он вот такой, потому что я труды приложил, я потрудился. А есть другой путь — коммунистический.
Идите туда, вас там вот курятиной накормят. Пришли, а там ничего нет. То есть языком учить никого ничему нельзя. Пришла ко мне мать: у меня сын наркоман, колется. Как делать? Что делать? Я говорю: «Вот так встань возле него, он колется, а ты встань и громко, так, чтобы он услышал, молись: „Господи, прости раба Божьего Ивана, Петра, Николая, там, как его имя, прости его, ибо он не ведает, что творит“».
Вот стала она молиться. Он её бил, он за ней с ножом гонялся. Ты мне, говорит, колоться мешаешь. Я, говорит, не могу в вену попасть, когда ты молишься. Потом сюда пришёл. Здесь мы молились. Бросил. Сейчас живёт, семья появилась. Четыре года, четыре года ежедневной крови. И всё потому, что человек решил удовлетворить своё «я хочу».
И так происходит в жизни каждого из нас. До тех пор, пока мы хвалимся, удов... удовлетворяемся своим «я хочу», до тех пор, пока мы не видим своих грехов, до тех пор, пока мы слышим: я, в общем, так сказать, хороший человек, как в этой притче, да? До тех пор, пока на исповеди мы будем вот эту чушь священнику нести о том, что я безгрешная, или о том, что все мы грешны, до тех пор, пока мы не научимся просить прощения, признавать свою вину, другими словами, каяться, каяться, мы будем с вами падать вниз.
А предела падения нет, не существует. Ну, будем молиться.