Остаться человеком
Текст проповеди
[Боевые баркасы] сказали: «Я сейчас тебя тут палкой по [кумкум]». Скажите, видели ли вы хоть одну конфликтную ситуацию, а в жизни, наверное, у нас их было предостаточно, которая приводила бы, ну я не знаю, к какому-то миру, пользе, какой-то любви? Видели. О! Сколько ты видела таких ситуаций? Нигде. Да. В основном происходит следующее: крик, шум, ругань, а там уже и проклятие, там уже и все остальное. Как избежать? Что значит ...? Что значит ...? Во-первых, э, самое такое важное, да, вот, это четкое видение своих нужд и потребностей. Когда человек говорит: «Я ни в чем не виноват, у меня все в порядке.
У меня, мол, это вы все больные, а я вот». Это страшно. Была, я вот привожу обычно такую старую, э, притчу. Когда жил-был один монах, такой он был святой жизни. И вот он, э, жил возле источника, и за его молитву Господь ему открыл, что источник, а, будет отравлен, что выброс из-под земли какой-то будет, и будет ядовитая вода, и ее пить нельзя. Но он набрал, набрал это, какие-то канистры себе, пришел в город и говорит: «Мне Бог открыл, и вода будет ядовитая, не пейте». Ну, так посмотрели, ну, мало ли что, пожилой человек, что он там понимает, что он делает там молитвы.
В общем, от-отравилась вода. Люди выпили и сошли с ума. Разделись все догола, стали бегать, значит, друг друга там это трогать, любить, там, что хочешь. Он приходит и говорит: «Вы видите? Вы видите, я ж вас предупреждал». Они на него посмотрели и говорят: «Подожди, вот мы все здесь одинаковые, голые, понимаешь? А ты один какой-то одетый. Это ненормально. Это ты больной». Прошло какое-то время, вода у этого монаха кончилась, и он подумал: «Ну, наверное, я [спрошу]. Да и я в Бога такой крепко верую, меня не возьмет». Выпил и тоже сошел с ума.
Разделся, прибежал к ним и говорит... «О, о, вот теперь ты выздоровел, теперь ты стал нормальный». Как это происходит в нашей жизни? Как это часто? Представьте себе ситуацию, когда все с завода воруют. И один приходит и говорит: «Что ж мы делаем, а? Вот ведь мы вот это, вот это скотиняки, у завода воруем, понимаете? Что, ну что, что у нас мало?» Как вот этого человека поймали? Вскрыли контейнер в порту. Знаете, эти как [кустарные лодочки, вот эти вот конфетные такая], вот. Он их натырил тысячи две штук, а продать никуда не может.
Говорит: «Тебе зачем?» — этот журналист. Говорит: «Зачем? У тебя вон курица их кушают, собака из них косточки ест. Зачем тебе две тысячи штук?» Он говорит: «Знаете, — говорит. — Ну, — говорит, — когда вот оно лежит, о, и оно ничье, о, я, значит, это к себе тянусь, а потом думаю: зачем оно мне надо?» У меня один знакомый был, значит, он пришел, говорит, ко мне, говорит: «Батюшка, — говорит, — вы знаете, у меня сейчас тяжелое финансовое положение». Говорит: «Можно я с вами, ну, за „Неупиваемую Чашу“ гайками рассчитаюсь?»
Я говорю: «Чем?» Он говорит: «Вот тебе хорошая гайка. М6 и М10. — Говорит: — Качественные все». Я говорю: «Прости, мне вообще ничего не надо. Не надо ни гаек, ни денег». Ну, а потом стало интересно, почему гайками хочешь? Разговорились. Он работал где-то на предприятии, где эти гайки делают. И около полутора тонн гаек в этих, в носках, значит, там [заслали], значит, выносил. И вот он, говорит, лежат у меня эти гайки. Ну, выйду я там на Староконный, ну, продам там на десять рублей себе, там, или на пятнадцать. Больше ну нет, ну не покупают люди даже, ну, ну нет такого, что гайки эти везде есть.
Вот. И вот лежат они у меня, понимаете? А его на последней партии поймали и с завода выгнали за год до пенсии. Вот так. И выслугу там, как и не выслугу, а этот, беспрерывный стаж потерял. Вот он, говорит, смотрю я сейчас на эти гайки, плююсь каждый раз, ржавеют они, зачем они мне нужны были? Вот. Ну, это, а я ему тоже сказал: «Ведь жалко, жалко». Вот смотрите, какая происходит ситуация, когда бес предлагает нам, то есть то, что называется в православии предлоги, прилоги. Вот он предлагает нам: а давай что-нибудь сделаем, да?
Украдем, уворуем там еще что-то. Мы-то как? Ну, как это у нас происходит? [Давно.] Ну, поначалу у нас так. Да. Ангел-хранитель опять же говорит: «Ну, остановитесь, опомнитесь, приди в себя. Это нельзя». Ну и потом человек говорит: «Да». То есть в виде как подписания этого договора. Да. То же самое происходит с алкоголизмом, наркоманией. Любая страсть — сначала бес предлагает.
Мы, там, допустим, соглашаемся. И уже бес нами управляет. И выйти из этого подписания вот этого, да, достаточно тяжело. Потому что бес манипулирует нашим же христианским сознанием приблизительно так. Он говорит: «Так, все, ты уже согрешил. Давай еще рюмочку, давай еще чуть-чуть, давай еще одну ложечку украдем, давай еще что-нибудь переворуем». Да? Или: «А что ж уже? Все воруют — и воруй. Все там, это, блудят, ну и ты блуди».
Я когда в больнице лежал, значит, в пять пятнадцать ночи вбегает ко мне медсестра. «Батюшка, извините, что в [двенадцать ноль ноль]. А можно вам вопрос задать?» Ну мало ли. И так, знаете, смотрю, что-то она мне какой-то вопрос задала. «А хотите, я вам почитаю? А хотите, я посижу?»
Я говорю: «Деточка, солнышко мое, мне, конечно, приятно такое внимание, но как-то мне что-то... Да я вообще не знаю, что подумать». На следующую, ой, ночь опять другая. Я говорю: «Что вы, ой, это, что вот?»
И только когда третья, уже я ее, значит, дверь закрыл. «Так, деточка, давайте, что, что?» Оказывается, по ночам на смене врач дежурит и пристает к ней. «А если, — говорит, — ты, значит, мне, — говорит мне, — это самое, не пойдешь со мной, там, в ординаторскую, я, — говорит, — напишу, что ты, это, не сдала ампулу от наркотиков, что ты, это, торгуешь наркотиками», понимаете? Вот. Не, ну я там зашел, да, с ним побеседовал.
Да. Он больше не приставал. Но тут, понимаете, вот так вот это самое дело, да? Вот. Вот такие ситуации, то есть бес предлагает нам упасть, согрешить, споткнуться. К этому же, вот от идеализации, относятся и маски, маски. О, это у нас, мы великие профессионалы в масках. Вот это, значит, Николай Николаевич, это какой-нибудь первый заместитель какого-то там Пома, Бома, Бобтома, не знаю уже. «Здравствуйте, Иван Николаевич, как жена? Ой, деточки ваши». А это Петька, [Кати ассистент]. «Фу, ты тут ходишь». Помните, это было, у кого было, да, когда он... [У Вовы], по-моему.
С этим, собачка укусила, помните? Говорит, за палец. Говорит: «Я, — говорит, — резчик, — говорит. — Меня собака за палец укусила». «А чья, — говорит, — собака?» «А, — говорит, — она графа Воронцова». «Вы графа Воронцова? Какая собака? [Хочет вцепить мне свой палец в свой грязный рот, она дровить-то могла]». «Не, — говорит, — это не Воронцова, это, — говорит, — вон, приблудная», — говорит. «Потом пошла отсюда», значит, эту собаку. «Не, — говорит, — Воронцова». «Ой, — говорит, — кто одевал, чтобы я снимал». Вот так у нас происходит. Маска. С одними мы одни, с другими мы другие, с третьими на работе, да?
На работу как мы собираемся, да, вот так. Как-то так, это самое, так. Ну все, нормально. [Там на ля.] Мы одеваем маску, потому что так надо, потому что так принято. Мы строим из себя каких-то знатоков чего-либо.
Я был свидетелем, как один человек, ну, такой, знаете, пожилой человек, умудренный опытом. Вот. А он сварщик, высокопрофессиональный. И вот он молодому рассказывает: «Ну, ты, сынок, ты электрод не так держишь. Смотри, вот так руку сюда, там как-то вот так». Тот говорит: «Да что ты мне начинаешь рассказывать? Я, — говорит, — тут». Слушал, слушал, слушал, слушал, слушал, слушал. «Что ты мне это рассказываешь? [Я целым уже попасть]». «Слушай, — говорит, — а ну-ка, сынок, отойди, дай старичку, — говорит. — Вы ж, — говорит, — поломаете мне сварку. Ну дай мне, — говорит, — что я, — говорит, — я тут кусочек металла нашел».
Вот на такой полоске металла, вот на такой он написал его имя и фамилию. Тот сказал: «Как это? Как это?» Так получилось. Положил, и так этой палочкой — и пошло. Понимаете? Мы строим из себя понимателей жизни, тогда как все, что от нас требуется, — раскрыть уши и сказать: «Я дурак, научи». Раскрыть уши, раскрыть рот и внимательно. Но опять же вступают эти маски, гордыня, как мы судим людей, как мы обматываем их осуждением. [Ну, ну я и Лена, ну, ну я и Лена. Ну что вы, ну я Лена там, или я и...] да?
— Можно вопрос? А как поступать, вот сейчас меня, наверное, поддержат многие. Пьяная мразь идет мурыжить. [Лето, я сидела, ругалась], и уже нет сил это все слушать. И вообще хочется выйти из дому, идти вообще. Ну как поступать в таком случае? — Существует три выхода из этой ситуации. Нет, существует три выхода из этой ситуации. — [Нет, ну вы, вы, понимаете, знаете, мой духовник передергивает. Я звонила людям, которые, допустим, ему что-то надо.] — Понятно. И очень может быть, что эта пьяная мразь, [вы отрезвев, окажетесь], извините меня, специалистом своего дела. Очень может быть. Как правило, [такие и чувствуют] зачастую.
Так вот, есть три выхода из этой ситуации. Ситуация первая — начать ему на пьяную голову объяснять политику партии о том, что он пьяная мразь и плохой человек. Максимум, что вы сможете получить, это либо скандал, либо вам закатают глаз, потому что оно животное. Сейчас там один бес, сатана, понимаете? Просто человек передвигается, а там вот сатана. Это первое. Первый выход из этой ситуации, значит, [начать до человека драться]. То есть ложим его, человек протрезвел. И знаете, вот так.
[Стоять настырь.] А как, а как? А как хотите. Вот [стоять настырь], вот что угодно делать, понимаете, вот у меня был — я [по сердце] лежал в кардиологии. И вот приходит дедушка, ему говорят: «Ну что, дедуля, как вы?» «Ой, доктор, я...» Ну конечно, второй инфаркт в семьдесят девять лет. «Как вы выжили, мы, — говорит, — не знаем. Видно, сильно батюшка за вас молился». [А он его в дверь забрали.] Он первый инфаркт, он его положили, а второй прямо в палате случился. И он говорит: «Дедуля, слово „смерть“ и слово „сигареты“ — это одно и то же».
«Как, доктор? Я с четырнадцати лет две пачки в день курю. Мне, — говорит, — семьдесят девять лет. Да я, — говорит, — просыпаюсь вот так. Глаза раз — я уже на автомате. Как я, — говорит, — буду?» Он говорит: «Это ваше дело. Курите и умирайте. Значит, [после трех-четырех лет вы проживете с полки], не больше». И пошло-поехало. Дедушка и святую воду пил, и зачем-то и ходил, и бродил, и потому что явно выбор — смерть. И в семьдесят девять лет. И вот я ему говорю: «Дядя Ваня, ну, лежим в палате уже недели две, дядя Ваня, а может, ну его?
Ну, семьдесят девять лет, ну уж пожили. Уже как-то прошли годы. Давайте закурите по последней, а мы вас проводим». «Нет, у меня [старание] перекрыть еще. Я бычка продать должен. Нет». Семьдесят девять лет. А у этого человека, про которого вы говорите, у него выбор не стоит, он его не видит, этот выбор. Он говорит: «Я когда-нибудь, я когда-нибудь пойду в церковь», как многие люди говорят: «Я сейчас живу как хочу. Я пью, развлекаюсь, а потом, когда буду старый, пойду в церковь». В принципе, логично. Да, действительно, так можно сделать. Есть только маленький нюанс, который все это перечеркивает.
Никто не знает своего дня и часа. Знаете, сколько я отпел двадцатипятилетних, а четырнадцатилетних, а восемнадцатилетних? Я уж считать перестал, когда двадцать лет, понимаете, и ты одной рукой держишь маму с папой вот так, потому что они, мама просто в могилу падает, ложится на гроб, говорит: «Меня здесь закопайте». А другой, другой рукой держишь бабушку, которая говорит: «Я жить не буду», понимаете? Они говорят... «Товарищи, уведите их, ну дайте мне отпеть. Я не могу. У меня у самого сердце больное». [Воин стоит], двадцать лет мальчику. Вот он вчера был здоровый, вот он сегодня выпил паленой водки, и мальчика нету в двадцать лет.
Отличник учебы. Весь курс пришел его провожать. Девушка от него ребенка ждет. Вот такими слезами. Все. Все, двадцать лет — никого нету. Похороны, смрадное тело. Человек не видит этого выбора. Человек говорит: «Это будет потом, это как-нибудь, это почему я должен умереть? Я никогда не умру, я буду жить вечно». Вот и этот выбор не стоит перед человеком. И вот этот путь мне надо перед человеком поставить, явно показать ему, что он не просто деградировал как личность и умер, уже умер духовно, а что он умирает. И счет идет на часы.
Знаете, это когда мне многие люди приводят очень интересный пример, всегда говорят: «А вот мой дед, а вот моя бабка, а вот мой троюродный племянник. Пили семьдесят лет и вот так вот прожили и умерли, это самое». Да, действительно, такие исключения есть. Я в ответ на это рассказываю. Знаете, как журналистка брала интервью, говорит: вот берем интервью в горном, в пригородном селе у одного знаменитого, значит, долгожителя. «Здравствуйте, вот вы долгожитель?» «Да, я долгожитель». «Вот сейчас скажите, как вам удалось вот?» А он старый вообще. Ну, еле его вывели. Уже руки трясутся, ноги трясутся.
Лицо такое, как сморщенный помидор красный. «Вот как вам удалось? Вы, наверное, не курите?» «Кто не курю? Я пять пачек в день с семилетнего возраста. Меня отец заставил». «Ну да, наверное, вы не пьете?» «Как не пью? Литр спирта каждый день. Сейчас не могу, так как литр водки пью». Знаете, [интервью скоро рассыпается]. Говорит: «А наверное, вы аскетический образ жизни вели, никогда с женщинами?» «Что я? Да у меня два села тут детей бегает. [Я с кем-то]». «А как же вам удалось дожить до девяноста?» «Да какие, если мне тридцать два года», понимаете?
Вот в основном вот такая ситуация происходит. В основном вот так люди умирают. Человек несерьезно, несерьезно воспринимает то, что с ним происходит. Знаете, вот меня часто, ну как часто, вызывают для психологической помощи человеку, вот когда у человека выяснилось, что он смертельно болен. Рак, СПИД.
Всякие болезни. [Нет, именно плюс еще туда-сюда], понимаете? Правильно сказали, он лечится. И вот меня, как меня вызвали, это было последнее, что я [писал]. Здесь вообще-то надо правильно это название — муковисцидоз. Я, может, неправильно произношу. Это поджелудочная не вырабатывает ферменты, раз в полгода ложат детей на эту, ну, это приговор. Это самый взрослый человек, который прожил двадцать два года, а так четырнадцать, пятнадцать лет — и покойник. Это не лечится. Ну, не таким образом, понимаете? Это просто вот они с этими, с этой бабочкой вот ходят. И вот меня пригласили, и вот мать, понимаете, вот эти глаза матери, она понимает, что все, у нее внука будущего нет.
[То есть она ни такими даже, если ей что отрежут, она не спасет.] И вот меня приглашают к ней, и она мне задает вопрос: «А ради чего жить? Вот что мне вот сейчас? Я не хочу жить». А потом такие вот смерти у меня. «Я не хочу жить. Что мне делать?» Эти проблемы настолько сильны, что человек не понимает. Или вот, допустим, когда попытка суицида — и неудачная. Ну, как? Нельзя сказать «неудачная», но когда выживаете, нельзя сказать «неудачная», наоборот, удачная. Ну, так говорят, извините, да. Вот. Это тоже надо обсуждать.
И человек, понимаете, когда вот он кончает с собой, вот прямо звонит, выговориться, ему нужно выплеснуть, почему он это, вот это вот. Это очень тяжело на самом деле пережить, когда человек, захлебываясь слюнями, в течение полутора часов на тебя выплевывает вот эти обстоятельства своей жизни. Понимаете, у него все трусится. Вот. Да, ну, вот. И вот я ту маму, помню, вот так ее подвел, лежит этот [мавич], потом так сопит. Я так, значит, откидываю, ему там годика четыре. Так эту пяточку [розу] поднимаю: вот ради этого.
А потом ради следующей пяточки, а потом дальше ради следующей. Нельзя жить со злом внутри, не получится. Зло вас уничтожит, как ржавчина. Нельзя откладывать спасение своей души на вторник двадцать пятого числа, не будет этого вторника. Слово «завтра» придумал сатана. Это его слово. Завтра придешь, послезавтра покаешься, как-нибудь потом, это вот там будет. А там ты уже получаешь своего ребенка с проколотыми венами, там ты получаешь своего, извините меня, твою сестру, тетю с больной печенью, разложившейся, там ты получаешь своего мужа, свою жену при смерти. Это там, потому что спасение — оно сейчас.
Сейчас происходит. Сейчас ваша душа умирает. На потом отложить — это значит подписать себе смертный приговор. Однозначно, стопроцентно смертный приговор, потому что завтра вы уже не спасете то, что могли спасти сегодня. Драка происходит каждый день. Дайте себе отчет в том, что если сейчас, и именно сегодня, вот после нашего акафиста вы не сядете и на миллиметр не измените свою жизнь, сегодняшний день может стать вашим последним, потому что Господь долготерпит, долготерпит. Но наступает момент, когда Господь прерывает жизнь человека. Дайте мне... У меня дома живут перепелки. Так вот, бывают такие перепелки — и не самец, и не самка.
Я серьезно. Вот кормить их надо, как тех. А он и не самец, и не самка. Пустышка. Ну, я не знаю, кто там свистит, но пустышка. Вот я называю этих перепелок — пустышка. Вот так и зачастую жизнь человека может превратиться в пустышку. Вот так идешь, смотришь, вот я часто вот пристаю, они меня уже так, немножко [от меня шуга отпали]. Пристаю к алкоголикам, там все остальное. Вот я помню, одного притащил, вот, его под душ холодный сунул, там у меня специальное оборудование такое, вытрезвиловка. Там его привел в себя, отоспался он.
Я говорю: «Ну, давай, рассказывай». «Ну что рассказывать? Помогите доехать до Умани». «Я вот дам, просто возьму палку, дам по голове, и ничего за это не будет. Значит, сынок, выбираться тебе отсюда сорок километров. Палка — вот она, говори». «Ну что рассказывать, что? Проиграл квартиру в казино». Вот. Жена уехала к маме, дочка за мамой.
Я говорю: «Поехали». «Не, не, не, не, не, не поеду, не, не, не». В общем, пожил он у меня, там очухали его. Начал работать, а мастеровой, а руки золотые. Посадил я его. Вы бы видели, что там творилось. А его шесть или семь лет дома не было. Дети: «Папа!», жена — слезы, тесть с тещей чуть это самое. Дети ему ноги обнимают: «Папа, где ты был?» [Не мыслишь.] Он стоит, понимаете, я думаю, [его камня хватит сейчас, как он это сделал]. Вот. Ну, там стали жить они, там уже они там потом приезжают, говорят, мы там как-то домик какой-то бэушный приобрели, оборудовали.
Легче всего нырнуть в алкоголизм, в пьянку, в отказ. Легче всего спрятаться от самого себя в сон, в болезнь. Да куда угодно. Легче всего превратить себя в животное. А [скопиться] — это дело двух секунд. А вот остаться человеком, а вот заставить себя встать на ноги — иногда надо и плетью, как духовно, так и физически. Знаете, вот так придешь со службы, уже вот все, не могу. Сейчас бы вот на диванчик мой, так на диванчик. Нет, надо, надо все же... Ну, будем молиться, Господи.