Помидора
Текст проповеди
На дне рождения, да? Или там на свадьбе, да? Или как? Ну, в гости. Мы приходим, заходим в дом, да, Марь Иванна, Иван Степаныч там. Здравствуйте! [Нам что-нибудь с собой принесет.] И мы уже чувствуем: ой, там оливье пахнет, там курица жареная, как хорошо. И вот мы вот эти отношения пытаемся перенести в церковь. Господи, мы к Тебе пришли.
Мы к Тебе пришли, и нам чего-нибудь дай. Какое счастье, а! Дождался Господь, пока мы к Нему пришли. Ай-яй-яй, как рады. Но Ты же, Господи, не думай, мы же не просто так пришли, мы же с [предзначением] пришли. Что Ты думаешь, Ты так просто, это самое, от нашего прихода отвертишься? Ты нам не просто что-нибудь дашь.
А то, что мы хотим. Ты нам дай или не дай, мы тут сами разберемся. Ты главное дай. И, конечно, дорогие мои, человек весьма бывает удивлен, когда Господь ему ничего этого не дает. Что же такое? Как это происходит? Что за дела такие? Я пришел.
Какое счастье Церкви, Матери-Церкви, доставил, что моя персона пришла сюда. А Господь, понимаете, не хочет там по-быстрому выполнить то, что я хочу. Вот ведь дела такие, а. Сегодня мы с вами, приходя в церковь, пытаемся вот перенести вот эти, как это сказать, отношения товарно-денежные, к которым мы привыкли в миру, вернее, не так, которые мы, скажем так, [образованно подстели]. А чего? Это все просто. Я тебе мешок картошки, ты мне деталь с завода ворованную, я тебе, понимаешь, ведра пластмассовые, ты мне тряпки. Как там? Я юморю уже. Вы же на Привоз...
Да, это кто что продает, тот там где и работает. Работает человек в пластмассовом — продает бутылки и ведра. Тот на стекольном — тот бутылки продает. Что украл, то и продает. И вот мы с этим приходим к Богу. Я Тебе, Господи, свечек понатыкал много, по два рубля, Ты представляешь? Ты зацени, Господи, это ж не так просто. Я деньги на Тебя потратил. Вот. А Ты мне будь любезен, значит, вот это, вот это и вот это.
И человек приходит ко мне, говорит: «Батюшка, как так? Я Господу второй раз прихожу молиться, а Он мне, понимаете, не дает то, что я хочу. Я к Нему ходить больше не буду. Что это вы себе позволяете? Что у вас здесь, частная лавочка?» Что такое частная лавочка? Представьте себе, давайте перенесем эту ситуацию на ваш приход в гости, да. Приходите вы, переступаете порог, вас встречает там ваша Таня, Маня, ее муж Сережа, Коля, и вы им с порога: так, давайте вот это все, [поцелую], все это самое. Потом, значит, оливье вы приготовили, да?
Курица жареная, как вы знаете, я люблю две лапки, чтобы мне было, да? Быстренько давайте, там, это, вино охлажденное там несите, так что крабовые палочки сразу. Вы представляете такое отношение? Люди так посмотрят, ну, если без мордобоя обойдется, больше вас не пригласят. Ну да, совсем понятно. Зато какие приседания мы делаем за тарелку обычного борща. Ой, Марь Иванна, ой, какой борщ! А я такое готовить не умею. Ой, там у вас мебель! Ой, как красиво! Ой, спасибо! Да?
И тысячи комплиментов мы наговорим, и все это самое, и все, и какой стол вы приготовили, и как у вас, Господи, чудно, красиво. Получив от Господа Бога в тысячи крат больше, мы не считаем должным Его об этом благодарить. А чего? Он мне должен.
Вот если взять сейчас нас, вот тех, кто здесь стоит, и перенести, вот, ну я не знаю, в какой-то благополучный коммунизм, да, ну, о котором вот говорили, да? Вот представьте себе: готовить еду не надо, убирать не надо, на работу ходить не надо. Вот у меня к вам вопрос: вот чего вы делали?
[Писали бы.] Не-е, дорогие, вот вам так кажется, что вы [писали бы]. Вот представьте себе: вы живете в полном достатке. Все, что вы хотите, можно прийти и просто взять в магазине. Ну да. Поначалу, как говорится... Были такие опыты уже в мире, между прочим. Поначалу бы человек ударяется в пороки. Осторожненько так, не выгонят ли. Водочки попить, поблудить. Вот, все нормально. Давай хуже, давай где-нибудь там, там таблетку какую-нибудь проглотить такую, по мозгам которая двигает. Вот, драку затеять — тоже нормально все. А заканчивается все смертью. Уби... и убийства даже. Значит, взяли десять человек.
Это было в Англии в пятьдесят девятом году. Взяли десять человек, поместили их в резервацию, они сами пошли на это все. Пять мужчин и пять женщин. А дали им продукты. Не, как говорится, все, что ты хочешь, но, так сказать, мясо было каждый день на столе. Вот так. Вот. А, так сказать, им поставляли готовую продукцию, не взимали плату ни за что и обещали по окончании эксперимента, значит, выплатить большие дивиденды. А эксперимент закончился плачевно. Он рассчитан был на год. Эксперимент закончился через четыре месяца, из десяти человек выжило всего четверо.
Остальных они убили. То есть они начали объединяться в группы, кланы, дружить друг против друга, воевать. Люди абсолютно вменяемые, нормальные. — У них были десять человек, десять каких-то семей или? — Не, ну пять женщин, пять мужчин. — Мужчин. Ну это, вообще говоря, тогда... — Может быть, да. Может быть, нет. Люди не звери. [Там был бы Франкен, и одни из десяти бы]... если нет еды. — Вы знаете, я вам скажу так. Когда-то один человек, а...
Я сначала процитирую его, а потом скажу, что, кто это был. Он сказал так: «Вы говорите, что проблема в оружии. Проблема не в оружии. Если отобрать у человека оружие, он начнет кидать палки. Отобрать палки — он начнет кидать камни. Отобрать камни — он начнет плеваться и кусаться. Завяжи ему рот, свяжи руки, и он начнет топтать тебя ногами. Положи его, и только одной ненавистью взгляда он будет прожигать в тебе дырки». Это было сказано, а, очень давно Чингисханом. Проблема не в ножах и пистолетах. Помните, [в «Филипе» Искандер] так говорил: «Проблема не в клозетах, а в головах».
То есть в нашем желании. В нашем желании. Вот мы прекрасно знаем, что [кость] нельзя, а хочется. И вот мы стоим и решаем эту дилемму. Нельзя, а хочется. Нельзя, а хочется. Ну, как правило, побеждает «хочется». Ну ладно, да, время от времени. Да. Или вот жена, [снизошла к нему]. Нельзя, а хочется. Нельзя, а хочется. Чем мы заняты всю свою жизнь? Вот давайте так, вот такие наши желания. Какие победы мы принесли вот сейчас вот на этот [асфальт]? Какие невероятные свершения?
Человек с, как говорится, высшим образованием, который бился головой о стенки, начиная с третьего курса, и ненавидел его лютой ненавистью, этот институт, и потом нигде не применял эти знания. Может быть, какие-то духовные подвиги? А? Добродетели какие-нибудь. Может быть, люди окружающие берут с нас пример. Говорят: «Посмотри, как человек живет, а, посмотри на его жизнь». Нет. Может быть, мы, я не знаю, какие-то необыкновенные, а, после себя оставим и, не знаю там, нравоучительные законы.
Мы заняты одеждой, приготовлением пищи, покупкой всякой дряни, которая потом болтается. Мы заняты покупками машин, мобильных, одежды, наращиванием ногтей, татуажем. Вы знаете, а, в одной стране, то ли во Франции, а, вели одного человека от рождения до смерти. И все его траты записывались на компьютер какой-нибудь. И потом начали вычленять, что лишнего, что... без чего он мог обойтись, что можно было это самое, да. Так вот, выяснилось, что на впустую потраченные деньги обычного среднего человека, не гуляки, не мота там, в принципе вообще, да, можно было бы накормить, накормить, да, двадцать две тысячи человек.
Не одноразово, а в течение двух лет кормить двадцать две тысячи человек. — Это вон его... — Приобретал, да, приобретал, нет. Понимаете, вот давайте мы... — Это, наверное, не в Украине. — Не в Украине. Я понимаю. Не в Украине. А давайте так скажем. Вот сейчас тяжело всем живется, ну, тяжело, правда, тяжело. [Кто еще ходит в лес?] Ну, кто вообще? Да, кредиты, детей воспитывать надо. Ну, тяжело. Ну вот. Будут платить большие зарплаты, тогда... Затем... А там уже, если останется, уже как-то так поделиться.
Я понимаю, сам в этом же живу. Только еще знаете как? Вы такой встаете или идете на работу, а мне надо встать на порядок раньше еще и с животными решать вопросы. Ну ладно. Я, я понимаю. Ну вот давайте пройдемся по кладовкам, по шкафам мысленно.
Закусочки на Новый год делали? Что-то. Кто делал, кто не делал. [Урезали на выпечку.] Ну, выпечку, ну что-то делали. То есть одну банку огурцов неимущим людям можно отдать. Полпачки сахара тоже есть. [Люди как-то] времени не хватает. Мелочи, да. Но для этого надо оглянуться кругом, перестать ковырять свои болячки и кричать, что я самый неимущий, самый больной, самый страшный и мне хуже всех. Вот всем хорошо, а мне хуже всех.
Ну там и больные вообще, и помогаем. Вот. Вокруг всегда найдется кто-то... Знаете, я когда вот начал читать «Неупиваемая Чаша» и когда вот сейчас мы, я потом после, а как же вот эту клинику, вот мы сейчас открываем клинику православную, лечение от спиртного, от этого всего. Мне казалось, что я что-то вот могу представлять из себя [своего]. Когда пришли ко мне вот наркоманы, алкоголики, пьянь, азартные, я понял, что очень как-то все плохо. Мне, мне... то, в чем я живу, — это курорт, Лас-Вегас, понимаете? Это Филадельфия, берег моря, пляж, понимаете?
А вот в чем люди живут? Есть совершенно четкая разница между двумя словами. И каждые эти два слова живет в нашей душе. Первое — «я хочу». И второе — «нельзя». Вот «я хочу» и «нельзя». И мы ж не маленькие дети. Правильно? Чтобы потом где-нибудь дядя милиционер... «Вы знаете, так получилось. Я там не хотел или не хотел». Ну, мы же не маленькие дети. Что мне вот говорит, [меня приказание] директор супермаркета. Он говорит, что мне делать с человеком, который выносит, извините меня, литровую банку икры под, под какой-то там одеждой там, в передней там.
Ну что? Убивать его, что ли? Ну, передам в милицию. Ну, какой-то штраф. Ну, никакого иска гражданского не затевает. Ну хоть я смотрю на человека, а он на меня так смотрит, и что? «Вы богатый, у вас еще будет. А мне вот надо, надо, и все». Я палку колбасы засунул себе в штанину и вот хожу себе. И все. И вот, да, вот «мне надо, и все». Мы же не маленькие дети, чтобы нам сейчас объяснять, что это нельзя было делать. Мы же не маленькие дети, чтобы нам объяснять, что нельзя блудить, осуждать, гневаться.
Разворачивался и дальше топать. Мы же не маленькие, мы это все понимаем. Но как-то так получается, что, живя в этом мире, ну вот в том, в каком мы сейчас все здесь находимся, так удобнее.
И тут же бес нам что-нибудь такое бесовское подсуетит, мол, не мы плохие, мир такой. О, это его любимое выражение. Понимаете? Или там: «Люди-то верующие, главное, чтобы Бог был в душе». Вот так будет. Да. «Что я, один вор? Все воруют». Значит, отправной точкой, вот я когда понял, что такое, — вот это было очень давно, я, меня только рукоположили в дьяконы, и я поехал по святым местам. И вот мы приезжаем в Афины. Совершенно потрясающий город, совершенно уникальный, конечно. То есть ты стоишь у Акрополя какого-то века, то есть, ну, просто вот трогаешь и понимаешь, что видел императоров там, ну, как-то вот так вот заставляет.
Ну а говорить о себе, что я там греческий, здесь же свободно разговариваю по-гречески, то неразумно. Но, как знаете, греки говорят: [«Ма cenneto эллинака»] — чуть-чуть по-гречески знаю. И вот, значит, плавным движением туриста — так, раз, камешек и в карман. Ну, что нет? Рядом стоят греки и смеются, умирают. Говорят: «Мы, — говорят, — специально, — говорят, — когда их [турция, перефутболивают]. У нас развлечение такое. Мы заключаем пари, кто сколько камней соберет». Я говорю: «А я...» [Они там неловко, когда я защищался], я греческий язык изучил. Ну, знаю. А они глаза так, так как-то неловко.
Ну и потом они разговорились со мной. Каждую ночь три КамАЗа щебня высыпают там, где ходят туристы. И за день эти три КамАЗа, за день три КамАЗа разбирают. И каждый рассказывает, что он вытащил сокровища. Да. Вот. Три КамАЗа щебня. И он говорит: «Понимаете, мы ставили камеры, мы про... нанимали частную охрану с собаками. Люди умудрялись выносить обсидиановые колонны, которые весят по сто, по сто пятьдесят килограмм, втроем, вчетвером выносили». И когда их на суде спрашивали: «А ну скажи, для чего вам?» Он говорит: «Понимаете, — говорит, — [в Греции]».
Класс, правда? Да. Он говорит: «Вам десять лет тюрьмы сейчас». Греки, они, чтобы вы понимали, греки, они очень жесткие в этом плане люди. Если греческий полицейский достал пистолет и крикнул: «Ложись!», следующий, вот следующий, он стреляет в вас. То есть пуля летит вам в голову, и он не обязан никому будет доказывать, что он так получилось. Ты не лег? Ты покойник. То есть, вот чтобы вы понимали, если дать... вот мы пытались в Греции дать гаишнику взятку, он говорит: «Ну, я понимаю, что вы, вот с вами попался», ну, это я попался.
«С вами попался. Поэтому я первый раз только отпущу и вам объясню, что, от чего вы сейчас убежали. Значит, е... если я бы донес, а я обязательно донесу, потому что зарплата у меня очень хорошая и терять ее из-за ваших десяти долларов я не буду... Если б я бы донес — полгода общественных работ, то есть мыть унитазы, [альфадры]», то есть, ну, вот такое что, как говорится. Это — они не берут взятки, им неинтересно. Ну вот, и вот это был момент. Я над ним очень долго думал, очень долго думал. Вот такого щебня у нас тонны — и физического, и духовного.
Мы понатаскали в свою душу, в свою квартиру огромное количество имущества, по большей части нам абсолютно ненужного, но оно тешит нашу гордыню и самолюбие. Телефон видел? Пятьсот долларов стоит. Да. А то, что точно такой же телефон за сто гривен так же само, еще лучше звонит и принимает звонки. [Пульт увидел? Ноты.] За тыщу куплен. А! У меня есть знакомая, у которой висит шуба из голубого песца цельнокроеная. Она стоит девятнадцать тысяч евро. [Мне некуда.] Никуда, куда?
Понимаешь, что такое голубой цельнокроеный песец? А ее не то что одеть некуда, она атмосферно зависимая. Если она, там вода попадает или что, он разрушается, она никогда его не может одеть. [Как у меня.] Те же яйца, только в профиль. Да.
То же самое и в нашей душе. Вот мы, ну, мы все понимаем. Мы мысленно прошлись по нашим кладовкам, поняли, что мы вот это никогда не оденем, а это можно отдать нищим, а это можно отдать неимущим людям. Знаете, мы с одним человеком, я заспорил, он пришел ко мне на [избирательный участок], к матери больше, прости Господи, не ко мне, к матери. Вот, о том, что у нас тут был дядечка, он приходил и попросил: «Помогите, там». Тот разразился гневной тирадой.
О том, что, в общем, надо идти работать. «А ты тут ходишь, просишь, негодяй, мерзавец, у частных людей вымогаешь последние деньги». Человек ушел. А я говорю: «Скажите, а вы как, как вот работаете?» Он говорит: «Вот сейчас пока я, так сказать, на [какой-то мотике] небольшом, вот иду работать с первого числа». Я говорю: «Я вам предлагаю тысячу гривен за работу». Он говорит: «Хорошо, я согласен. Какая работа?» Я говорю: «Я вам сейчас вынесу продукты, и вы трое суток проведете на лавочке, не заходя домой, не моясь, кушая то, что я вам дам.
Через три дня мы с вами встречаемся». Он говорит: «Тысячи мало». Мы же никогда в этой [щели] не были. Нам никогда не доводилось голодать и мерзнуть. Мы не знаем, во что мы превратимся через месяц ночевки в канализационных люках. И многие люди вот приходят к нам, мы с ними общаемся, беседуем. Совершенно потрясающие судьбы.
Людей просто вот выгнали, маленькие дети, оставили, обманули, обжулили. Ну, в общем, по-всякому. Но мы беремся тут судить их. Мы знаем, как надо. Мы сейчас им все расскажем, как надо. Мы же эти, как они, умные. И вот эти два слова у нас постоянно борются: [я и] «я хочу». Или, если точнее сказать, «очень хочется», «очень хочется». И именно поэтому [все мы в них оказались, на домах этих]. Именно поэтому мы с вами в проигрыше, в проигрыше, в проигрыше.
Мы не растем духовно. Мы читаем, извините меня, в лучшем случае «Аргументы и факты», это в лучшем случае. И все одно и то же. Почему вы не ходите в храм? Почему вы не сидите вместе? Почему вы не проводите время с семьей? Нету времени. Подождите, а на что это время уходит? Ну на что? Так вот, если бы, вы знаете, если бы мы все это время, которое мы тратим, зарабатывали денег, мы бы давно были бы миллионерами.
Чем, чем мы занимаемся? Мы продаем свой труд за сколько дадут. Мы закапываем свои таланты. У меня есть знакомый, у которого... он вошел в Книгу рекордов Гиннесса. У него... не Гиннесса, России, у него около двух миллионов патентов.
Я к нему пришел и говорю: «А где патенты?» Он говорит: «Вот, на степлере под обоями вместо газет наклеил». Человек, имеющий два миллиона патентов, два миллиона, обклеил ими стены. А мы?
Продаем свои души. Как же Ивану Иванычу сказать, что он негодяй? Ну как скажешь? Начальник. «Здрасьте, Иван Иванович!» [Что, пригони!] А когда же я вырвусь? И вот мы [в две вещи]: зарплата и душа. Ну, душа, она где? Зарплата — вот она, вот она, стучит. Ну каждый же, ну каждый, ну каждый... Упал-то больно, встал здорово. Помните эту пословицу? Нет, не помните? Ну, когда лакей учил...
Не-не, он, лакей, своего другого, младшего лакея учил. Он ему рассказывает, говорит: «Барин-то [дробь], так стукнул меня, а я упал, а барин — смех, а я еще раз упал, а барин смеяться, а я третий раз упал. Барин мне рубль подарил. Упал-то больно, встал здорово». Понимаете? И вот это вот «упал-то больно», лакейство, в нас поселяется. Оно удобное, оно хорошее. Это упал... лакейство имеется не только перед начальством, имеется и в нашей другой жизни тоже. А что? Согрешил, в навоз упал, а там все, большинство, кстати. И те, которые там лежат, говорят: «Зачем ты барахтаешься?
Зачем тебе это надо?» А так же ведь правда. Так же ведь и правда, и есть, да? Правда, снимается, как это называется, узда: посты, совесть, «нельзя», «грех». Делай, че хочешь, а? Это ж мечта [православия], это мечта. Делай, че хочешь. Тюкнул человека, а тебе никто ничего не говорит. А совесть-то молчит. Класс! Взял ножом пырнул — еще лучше. Украл.
[Мысли прет.] Жизнь такая. Никто ничего не говорит. Кто разрушил храм Христа Спасителя, а? Мне вот спрашивают всегда у людей, я задаю этот вопрос часто: кто разрушил храм Христа Спасителя? Люди говорят: советская власть. Родные мои! Тогда если бы всю советскую власть в то время согнать, она бы только могла двери с петель снять там, потому что храм Христа Спасителя, он не на цементе строился. Там блоки, которые заливались горячим свинцом. Блок, свинец, блок, свинец. Его взорвать было невозможно. Его три года разбирали, три года. Так кто же его уничтожил?
Вы, которые еще вчера на коленях стояли. Как же это получилось-то, а? Ну вот как вы завтра придете рушить вот эту обитель, а? Толпа поведет. Откуда эта толпа появляется? Толпа чего не переносит? Чего не переносит толпа? Твоего мнения. Мое мнение другое. Толпа либо сомнет его, либо вышвырнет от себя. «Не буду плевать в икону», — как мальчик один учительнице сказал. Говорит: «Плюй, Бога нет». — «Так ведь Его нет, чего плевать? Не буду плевать». — «А ты верующий? А ты в Бога веруешь?» — «Да, верующий». «Не буду колоться [на спорте]». — «Да ладно, попробуй.
Да че ты, не мужик?» — «Мужик». — «Ну, выпей стакан. Ты же, как они, пацан, парень». — «Да, ведь пацан, да, парень. А вот не буду пить». Мое мнение другое. У меня есть свое мнение. Толпа твоего мнения не терпит, потому что толпа — это бесы. Свое мнение — это совесть. Мое мнение, моя совесть мне говорит: так нельзя делать. И постоянно нас раздирает «нельзя» и «хочется». «Нельзя» и «хочется», совесть и бес нас постоянно пилит пополам. А как часто мы поддаемся этому «нельзя»... Не, э-э, «хочется». Посмотри, какая шуба у мамы, а?
А ты не можешь ее заработать. Посмотри, вот у них машина есть, а ты за счет... Ням-ням, ням-ням, ням-ням, ням-ням, ням-ням, да? Ням-ням, ням-ням. Толкает тем самым человека туда... — На грех. — На грех. — [А если мать Тереза, вернее, невестка не место болит, то она же не может на нее справа требовать.] Это проблемы матери, а не ее... — Это, к сожалению... — Так вот, заканчиваем.
У каждого свое решение относительно меры «нельзя» и «хочется». Каждый сам примеряет. Знаете, я такую меру называю «постной свининой». Женщина одна мне говорит: «Знаете, сейчас пост, поэтому вы мне жирную свинину не давайте, по... постную, попостнее».
Вот мы, когда пост начинается, да, чем мы озабочены? Какие вопросы мы задаем в течение? Батюшка, сколько раз надо исповедоваться? Батюшка, что надо нового просить? Отец, расскажите, что в пост, какие искушения? Что можно покушать? [Ну заскребу-у-у-от! Заскребо... но-о-от! Ну-ка?] Да! [Она кума, наконец-то,] вы что хотите? Деньги. Мы же превращаемся в пост в зверей, которые внимательно наблюдают, есть там крабовые палочки или нет там крабовых палочек. То, что на сегодняшний день человек не изменился, не стал добрее, не попросил прощения, не покаялся, не исповедовался, не стал ходить в храм, ничего в посту не изменилось.
Зато вон он рыбы не ел. [Знаете где есть?] Мы внимательно наблюдаем за нюансами внешними, абсолютно пропуская внутренние. О чем мы, как мы с постом начинаем? [Чистый кусок ботинки мышей?] Ну.
А как это по-другому? Как это увидеть душу человека? Надо озаботиться его проблемами. Надо постараться поставить себя на его место. И мы поймем его душу. Надо изо всех сил постараться. Поймет ли он твои? Нет, пока не поставится, так, так, так. Когда-то была такая... я два слова вам расскажу. А, я, ну. Два соседа, и один подходит, говорит: «О, — говорит, — кума, какие у вас помидоры гарны, дайте мне скуштувати». Тот ему дает. «О, вот какие помидоры! Ой, а як вы вот эти богатые вы растить продаете? И парники у вас, и теплицы, и машины вы купляли.
Як ото у вас?» — «Ну, — говорит, — смотри, берешь одну помидору, [рытузишь], там семя берешь, потом садишь». Я перешел на русский язык, не в тему. Говорит: «Садишь, оно про... прорастает, потом, там, общипываешь, потом, значит, это самое, оно подымается вот так. Потом высаживаешь в парник, потом, значит, каждое утро надо полить, потом удобрить, потом подвязать, потом оно опыляется между собой, потом проветрить каждые два часа, потом навоз унести, потом разрыхливать [воду] после каждого полива, потом опять навоз, потом вот это удобрение, потом четырнадцать раз надо опять проветрить, шестнадцать раз опять листики». — «Слышали, слышали.
Не, вы мне еще одну помидору дайте». Вот мы — вот этот вот сосед. Да, Господи, мы знаем, как надо, только Ты нам сразу помидору дай, нам вот это вот Твое, вот это нас не интересует. Нам сразу бы помидорку.
А, знаете, вот у меня есть один человек, он очень редкую фразу говорит. Он сам колбасу в Советском Союзе делал. Так вот, он мне сказал фразу, говорит: «Колбасу только вкусно кушать». Сделайте ее сами.
[Только кушать делать.] Это по Советскому Союзу щас. Ну, сейчас тоже. На нее смотреть страшно. Вот. И вот когда человек приходит к Богу, и тот говорит: «Я все понимаю, я знаю, куда мне идти, я не маленький ребенок, но идти я не хочу. Лень мне, трудно, тяжело, поэтому мне бы сразу помидорку дать, и не морочь мне голову». Я к Тебе пришел, я Тебе [в плечи позна Com], где моя помидора?
И наступит момент, дорогие мои, который я могу вам гарантировать, ну, не на, не на сто процентов, но на девяносто девять: вы останетесь одни без своей совести, без Бога, один на один с теми закрутками и килограммами сала, которые у вас в холодильнике. Те шкафчики, те, извините меня, отложенные денежки, те ваши поеденные молью туфли, те истлевшие там [президалы] — оно все останется с вами за одним исключением: Бога рядом с вами не будет. Не то чтобы Бог вас бросил — вы Его бросили. До тех пор...
пока не заплачете у иконостаса или физически, или духовно. Помните, что для того, чтобы вырастить помидоры, надо взять, высушить, посадить и дальше по тексту. И так с каждым своим грехом, с каждой своей проблемой. Знаете, вот у меня есть [матушка] старец отец Иона. Так вот, он мне как-то так пожаловался, говорит, сел как-то он, [я лет до четырнадцати с ним рост пели]. Так он как-то сел, знаете, люди, люди, люди, люди, люди. Я вот, он сел, я говорю: «Отец, вы уже устали». Он говорит: «Да, Андрюша, да, да». Я говорю: «Батюшка, может, как-то один день вам какой-то отдыха, перерыв?»
«Не, Андрюша, надо, люди». А потом так подумал и говорит: «Легче всего, — говорит, — Иону за бороду дернуть. Скажи, — говорит, — Иона, что будет дальше? Скажи, Иона, как нам действовать? Скажи, Иона, как нам быть дальше?» Я: «Батюшка, ну что же вы хотите? Люди не знают». А он мне говорит: «Знают. Десять дней поста, отказ от плотской жизни, пост, молитва, причастие, и Господь даст тебе ответ. Но легче за... дернуть Иону.
Дай помидоры». Вы можете все то же, что отец Иона вам говорит, узнать сами у Бога. Вернее, не узнать, а услышать. Господь Бог вот сюда, вот сюда даже не кричит, Он орет вот сюда. А мы Его не слышим. Между Богом, между нашим ухом и Богом стоит все что угодно: наше мнение, гордыня, тщеславие, самомнение, все что угодно. И вот для того, чтобы хоть чуть-чуть эту преграду истончить и там слабо услышать, — то можно, но мы же не хотим. Нам это не надо. Помидору дай, и все. И не трогай меня.
Вот я надеюсь, дорогие вы, что вы сделаете какие-то для себя... выводы по вот этой истории. Я хочу повториться. На сегодняшний день я на прошлом акафисте говорил. Кто из [епископов], кто меня слышал, Николай, я хотел бы еще раз повторить этот момент коротко. А, недавно произошел, а, ну, очень, можете, обычный момент, да?
Мы знаем, да, как было: боксеры, там Кличко и кто, как его? Бриггс. Ну, Бриггс, да. Вот хочу момент вам напомнить, когда видел, как наши вот, и вот особенно вот это, знаете, полное лицо счастья, говорит: «В двух местах лицевую кость сломал. Ой, молодец!»
Вы подумайте, о чем мы с вами говорим. Это все равно сказать следующее: «И Колю соседа знаешь, — говорит, — с твоей женой, с твоей жене, — говорит, — живот прорвал, все кишки по комнате повыпускал». Подумайте, очнитесь, православные, о чем мы с вами говорим? Один человек второму за большие деньги сломал лицевую кость в двух местах. На что мы... Нет, я еще раз говорю, мы сейчас не обсуждаем Виталия Кличко и Бриггса этого. Это ихнее дело. Они хотят бить друг другу морды — пожалуйста, это ихнее дело. Мы о другом, о нашей реакции.
Да, нам радостно, что наш украинец набил морду, прости Господи, американцу. Да? Вот как бы. Но мы ничего не хотим сделать, чтоб так же само кто-нибудь порадовался за нас. А вы знаете, мы украинцы, мы вот три борща выпили. А вот я что-нибудь сделал как украинец? Вот порадуйтесь за меня. Я.
И вы знаете, я хочу вот что сказать. Тут и мужчины есть, и, ну, как бы сказать, кто обсуждал это все. Может быть, вы осудите меня, может быть, как-то вы посчитаете, что я не прав, я бы хотел на всех наложить епитимью. Епитимья — это наказание. С греческого переводится епитимья слово как наказание. Наказание следующее. Кто вот в этих разговорах участвовал, я хочу, чтобы вы поняли, что это грех, это на самом деле ненормально для homo sapiens, для обычного православного человека. Как переводится homo sapiens? Ну, как «разумный». Разумный, понимаете?
Разумный. Они не за пищу сражались, не за самку. Вы мне приведите даже животный уровень, возьмем животину, да? За что? Ну, это другой разговор, это, понимаете, это бизнес, это все понятно. Я понимаю, это другой разговор. Наша радость — в двух местах ему морду сломал. Наша вот эта вот улыбка в три километра. До чего мы дожили, до чего мы дошли. Значит, пять поклонов всем, кто обсуждал, участвовал, не понимая. Еще раз повторяю, меня не интересует этот бокс. Я не в этом, не об этом говорю. Меня интересует наше животное, скотское отношение к этому.
Оно действительно животное. Когда два волка дерутся, можно совершенно четко сказать: за самку, за стаю, за территорию, за кусок мяса. — Отец Андрей, вы наложите епитимью на того, кто это сказал? — Ну, понимаете, как сказать?
Вот этот разговор, наверное, нет, потому что не могу до человека там добраться, но, наверное, наложу. Наверное, наложу, да. Хотя человек [к проблематичным] к вере относится, но наложу. Наложу епитимью. Вот. А, я позволяю себе наложить на вас епитимью, потому что, вы знаете, сам сделал пять поклонов.
Сначала мне рассказали, и я так же, как и многие из вас, вот в такой улыбке. И только потом, ну, через день... Это недостойное [кафли], понимаете? И если я бы вас стоял тут и пальчиком вам грозил, я сам бы в это вляпался. Не успел поймать себя за хвост, не успел поймать. Вот. Ну, будем молиться. Будем молиться.