Прощение
Текст проповеди
Потому, дорогие мои, как пишут святые отцы, что велики труды и велика брань. Это, конечно, для нас, возможно, достаточно. Но каждый из вас помнит, что, проходя пост, ну любой даже, там, Успенский или там Рождественский, сталкивался с непреодолимыми препятствиями. Казалось бы, на поверхности все очень просто: скоромного не ешь, поста... значит, исполняй. Завтра чуть-чуть, и все. На поверхности все просто, все доступно. Вот, но а здесь мы встречаемся с, скажем так, мощнейшим врагом, мощнейшим врагом. Врагом, которого можно было бы назвать сильнее беса. Да. И этот враг — вы. Я встречаюсь с собой.
Кто мне самый злейший враг, как не я? Кто творит беззаконие? Кто совершает грехи? Бес? Бес предлагает нам совершить грех, а грех творим мы сами. Кто ест? Чревоугодие кто нарушает? Бес? Нет. Бес предлагает.
А мы уже, значит, исполняем его волю. И этот враг для нас самый опасный, самый. Это мы. Если бы вот пришел кто-то к нам и сказал: «Слушай, вот тут я на работе, там колбасу нам давали. Дать тебе?» — «Что? Как можно? Господи, в жизни я не возьму».
А сама себя уговоришь: ну ничего страшного, ну ничего. Завтра покаюсь. Или там в воскресенье, или в следующий. А кто сказал, что завтра будет? А? Кто из здесь стоящих нас хотя бы на половину, на пятьдесят процентов знает, что доживет до завтра? Нет таких, и слава Богу.
Следовательно, правы были святые отцы, которые говорили: живи так, как будто это твой последний день. Как бы я прожил свой последний день? Знаете, у меня был случай. Одному мужчине поставили диагноз: рак. Причем в запущенной форме. И врач ему, врач немножко такой был выпивший, он говорит: «[Я бы правду мал], это не лечится, ты умрешь». Ну, представьте себе, двадцать восемь лет, молодой человек, и тут ему такое говорят. А там, наверное, он немножко там [поблажал], немножко это самое. А потом думает: эх, так как последний день, гульну и потрачу, и во все тяжкие пущусь, что только мне можно.
Вот. Да. И потом подумал. Решил так: пойду гульну. Вот у меня там какая-то тысяча долларов есть. В ресторан пойду, там клубнику возьму. Ну и щас. Но, говорит, сначала пройдусь по всем, кому надо долги отдать, всем, кому в глаза не сказал, что думаю. Все, значит.
И первая его остановка — это был его брат, с которым они уже десять лет не разговаривали. Там на работе поругались, чуть не до мордобоя дошло, и, значит... Он, думается, взял палку. Все равно помирать, что уж делать. Сейчас я ему морду набью. Приходит к нему. Тот его увидел, говорит: «Вася, прости меня, — говорит. — Я такой дурак, — говорит, — был. Я ж тебя старше, — говорит. — Мы с тобой всю жизнь дружили. Вот. Мне так стыдно перед тобой». У того палка из рук выпала. Тоже просит прощения. Пошел дальше. Вот. Думает, [планы посолиднее получилось].
Пойду, значит, это самое. Там милиционер меня задерживал, на пятнадцать суток посадил. Ну хоть его. Пришел к милиционеру, а тот говорит: «Нету, — говорит, — Ивана Николаевича?» — «Не, не, — говорит, — Вани нету». И смеются. «Да, а чего вы смеетесь?» — «А Иван Николаевич, — говорит, — на старости лет, да, дураком стал. В монастырь пошел. Жена померла, а дети уехали за границу. Да и он в монастырь пошел. Вся милиция хихикает», — говорит. Ну как? Куда идти? Вот. Ну и пошел. С кем общался, кому деньги отдавал, с кем это самое...
Еле, как говорится, отду... отдувался целый день. Еще про себя нелестное слушал и кому что говорил. Тяжелый был день. Он... Думает: да, что-то я, это, много еще у меня осталось.
Вот завтра поеду, спрошу у врача, сколько мне осталось. Может, еще хотя бы дня два еще есть, у меня долги, все это самое. Приходит, а тот врач, который ему все сказал, этот, заболел. Он другому врачу: так и так, говорит, вот, [щенка я нашел]. Смотрит в его карточку, говорит: «У вас, вот, смотрите, все, никакого рака у вас нету. Здоровый человек». Он говорит: «Как здоровый?» Говорит: «[Если бы я должен], я бы ни в жизни такого никогда бы не сделал, правду всем сказал». Там все это самое. Вот вы подумайте о той же самой ситуации.
Чтобы говорить правду, нам надо ее иметь. Чтобы отдать долги духовные и физические, нам надо жить по-другому. Что за жизнь у нас такая? Как она называется? Ложно-издевательская. Ему нечего было терять, этому человеку.
А выходит, нам все-таки есть что терять. Почему мы не можем сказать правду? Почему мы не можем жить так, как будто мы живем последний день перед Богом? Со всеми примириться, отдать долги.
Со всеми найти общий язык: и с друзьями, и с врагами. Неужели для этого нам нужен приговор смертный? А приговор смертный есть что? Есть страх. Значит, основная движущая сила в нашей жизни есть не любовь, а есть страх.
А это уже, дорогие мои, не христианин или христиане, это нечто другое. Вот все, будет скоро Прощеное воскресенье. У каждого есть свои, как говорится, зацепки. Каждому есть кому позвонить и попросить прощения. Каждому есть кому. Каждому. И услышать, может быть, много нелестного в свой адрес.
А представьте себе такое Прощеное воскресенье каждый день. Вот на днях, может, кто знает, есть такой поселок. Не знаю, как там Усатово, да? Там умер отец Василий, священник, который долгие годы окормлял этот поселок.
Ну и священник, да. Ну, хороший священник, казалось бы. А вы бы видели, дорогие мои, как его провожали. Вы бы видели. Это вот она. Как же ж надо жизнь прожить, чтоб за тобой не один автобус на кладбище поехал, а где-то десяток, наверное, был. Да и то все желающие не вместились. Как же ж причем...
А ведь, казалось бы, ну чего такого особенного отец Василий делал? Он, я не знаю, по воздуху не летал. Всяких чудес не делал. Он жил. Серафим Саровский говорит: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Не надо никого спасать. Спасись сам и исправь сначала себя. Потому что мы знаем, как надо. О, это мы, мы в этом высокие профессионалы. Кого зацепить? Я вам сейчас расскажу, как вам надо жить. О, мы тут... Сам? Нет, извините, я могу рассказать. Я сам не буду так делать. Как-то меня спросили муж с женой.
Говорит: «Вот у нас ребенок, двенадцать лет, такой переходный возраст. Как, — он стесняется, — его воспитывать?» Я говорю: «Как всегда, — говорю я, — примером своей жизни». Бла-бла-бла — это, извините меня. Вот я живу так, и ты живи так. Вот я не курю, и ты не кури. Я молюсь, и ты молись. А я говорю: это тяжело. Легче рассказать, как надо, чем самому сделать. Вот такие люди, как отец Василий, он не рассказывал, он делал.
И за них все мы спасались. Вы можете мне сказать: «Ну так то ж святые». А мы-то? [Это я не простой]. Нет. Нет человека простого. Нет людей сложных, нет людей, там, простых, неоднозначных, каких угодно. Святые отцы делят людей на две категории. Первые, которые могут покаяться и увидеть свои грехи и, соответственно, исправить свою жизнь. И вторые, которые не хотят этого делать. Кто я? Не, я хороший человек. Кто-то да, но только не я. Я... Я в церковь же хожу. Угу. Я православная, православный.
И вот в этом Великом посту, который идет, да, все эти наши заусенки, все эти наши зацепки можно исправить. Все можно исправить. Надо только перестать рыться в своих сомнениях и положиться на Господа. Сказал же простые слова — положиться на Господа. Всего два слова. А как тяжело их выполнить, Господи мой, как же тяжело их выполнить! Что может быть проще? «Господи, не как я хочу, а как Твоя святая воля». Но это легче сказать, чем сделать.
Знаете, вот я пример такой приведу. Как-то мы поехали в паломничество. Это же мне потом батюшки объяснили, а я молодой был и взял новоначальных. И бес отомстил. Ну, конечно, как упаду, а там все. И я с воспалением легких. Представляете, два мужика, у меня воспаление легких, я, значит, все, лежу.
И вот, поскольку поехали, в общем-то, сколько, восемьдесят процентов женщин, да? А все женщины, они у нас большей частью мамочки. Вот все начали меня лечить. У каждой свой рецепт есть, как меня лечить. И вот они стоят надо мной, человек пятьдесят, да, и спорят, как лечить меня. И началось ну просто ругань. «Что, — говорит, — вы мне рассказываете, что я не знаю, как детей лечить? Сейчас вот мы его». — «Нет, не так». — «Нет, так». Слава Богу, моя староста зашла. Говорит: «Так, вышли все». Сначала, Боже, причаститься, покаяться, а потом все эти порошки там, [лечи, пась].
Каждый из нас знает, как надо. И то... и в этом все дело, что мы не делаем этого всего. В Великом посту нам дается возможность исправить, не просто исправить, а вырасти духовно на голову. Именно так. Вырасти духовно. Но опять же, никак по волшебству это не будет происходить. Это будет происходить после трудов. Труды. Трудов нет — роста нет.
И вот сейчас, сказал, до поста еще какое-то время есть, да? Уже начинаются уяснения. «Батюшка, а рыбу можно? Яйца можно? А это можно?» Дорогие мои, ешьте вы это мясо, что, что вы на нем зациклились? Не умеете, не хотите поститься — не надо.
Не ешьте друг друга. Ведь, извините меня, пост, молитва — это дело любви, добровольное. Ты должен поститься? Никто никому ничего. Не постишься — не надо. Но только, дорогие мои, наступит момент, когда мы от обжорства физического начнем жрать окружающих.
И такое случается в нашей жизни. И вот наступает время, когда ты смотришь, а вокруг тебя никого уже нет. Все. Характер твой всех съел. Все, да, ты права. А никого нет, все.
И воют люди на стены, и бьются головой об стены, об телевизор. Ни стакана воды, никого помолиться. Вот так вот. И для того, чтобы это не происходило с вами, надо научиться себя урезать [в рамене].
Не все должно быть доступно и дозволено. И если по своему беззаконию мы это творим, это не значит, что это законно. Я пришла в храм. Какая я замечательная христианка! Нет, ты еще не христианка. Это даже не плюс, это даже еще не ноль, это минус. Ты просто пришла в храм. А вот ты помолилась, вот ты врагов простила, вот ты исповедалась, покаялась, причастилась, и? А что «и»? А ноль. То есть это наша естественная норма. Что, вы хотите сказать, что мы должны быть какими-то другими? Или нам Господь Бог приходит, должен пирожок давать за то, что мы покаялись?
Товарно-денежные отношения, так нам понятны. Мы Тебе покаемся, а Ты нам Царствие Небесное. Это, это как это? Это о чем идет разговор? Это уже договор с Богом. В этом-то вся, дорогие мои, проблема, что договор возможен только с сатаной. Вот с ним пожалуйста. Это хочу, это... он все что хочешь. С Богом так нельзя.
Богу нужно только любить. Богу нужно славить. Кто из нас воспитывает детей в надежде получить от них кусок котлет? Нет же таких. Кто из нас подает нищему в надежде, что он нам вскопает огород? Нет таких.
Мы делаем добро, потому что по-другому не можно. Вот как нужно делать. Кто из нас пройдет мимо бабушки, которая продает с себя последнюю кофту, потому что голодает? Кто из нас имел спокойное сердце, глядя на толпы десятилетних запойных алкоголиков, которые сегодня спят в теплых коллекторах под землей?
Кто из нас сможет пройти мимо соседки, которая умерла? Я вот вчера, вы знаете, статью прочитал. Ну, так, коротенько я вам расскажу. В Америке это было дело. Один человек, пятьдесят лет, от него там жена ушла. Он не алкоголик, не пьяница, автомобильный мастер. [Поварил там в луже где-то]. Никого, очень мирный человек. [Вот сколько людей пишут мне]. А рядом завод, и давай завод цементный скупать участки. Все скупил. А он говорит: «Я не продам все. А вот я не продам все». И стали мужика травить. Значит, воду отключили, газ отключили, свет отключили.
Дом, городок две тысячи населения, ну, ПГТ. Все ему поотрубали, все, что можно было. Мужик давай заводиться, давай в суд подавать. А цементный завод, он огромный консорциум, конечно, он суд проиграл, а он там кредит в банке взял. Они на банк надавили. Банк говорит: «Давай нам, срочно верни ипотеку». Все. Ищут мужика. И тут у него умирает отец. Значит, продолжалось это все полтора года. Полтора года ни один человек не встал в его защиту. Не потому, что люди злые в этом городке. Чего лезть? У меня же в этом же банке кредит.
Что же я полезу? Мне тоже ж будет плохо. Пускай он сам где-нибудь там. Купил мужик бульдозер. Значит, а он сварщик опытный, наварил на него броню, [камерик] поставил, воды туда, еды. Залез в бульдозер и снес этот городок в кучу весь. А две тысячи сколько там? Тридцать домов. Он их просто, ну, уничтожил. Завод этот уничтожил, все. И последнюю пулю себе в голову пустил. А им вскрыть не могли этот бульдозер. Они, войска пришли, а он так сделал. Ну, опытный сварщик, два листа там, накладка. В общем, стреляют, а вот так.
И городок лежит в руинах. Две тысячи людей, им жить негде. Он их располосовал, все, что было. Завод закрылся. И мы возвращаемся опять к этому же вопросу. Вы что думаете, рядом нет людей в таком состоянии, как этот мужик? Только ему надо на ногу нам наступить либо повеситься на наших глазах, чтобы мы сказали: «Смотрите, слушай, а мы не обращали внимания. Марь Иванна-то, ей есть нечего. Коленька-то, а». Почему Господу Богу надо нас постоянно трясти, встряхивать, чтобы мы, извините меня, глаза от своего желудка отвели? А мы чем заняты? Я, мне, у меня.
Я на пьедестале. Принцесса навсегда. Все. Вся наша задача. И глаза наши, наши христианские глаза, про которые Господь сказал, что они есть зеркало души, озаряются светом радости, когда мы достали чего-нибудь, или украли чего-нибудь, или купили чего-нибудь, но по дешевке. Вот, вот эта улыбка, вот эта улыбка! Знаешь, сколько стоит? Три копейки. А вот я сто штук купил там чехлы, чехольчик какой-то. Вот у нас прям распирает нас. Какое счастье! Сейчас, я думаю, человеку скажи: «Так, ну хорошо, сто штук ты купил, тридцать отдай на детдом». Он скажет: «Ты что, шутишь?
Ничего я не отдам». Я рассказывал на школе у себя пример совершенно четкий. В советские годы, когда не было книг вообще никаких, да, мы с одним товарищем увлекались тем, что собирали книги. Ну, представляете себе, вот сто рублей я получал за зарплату, да, а двадцать пять отдал за Стругацких, в понедельник, начиная до субботы. Представляете себе, двадцать пять рублей? Вот ну... «Дай почитать, дай почитать». Недели две.
И тут он приходит и говорит: «Женюсь». Да. «А представляешь, кто папа у нее? Замначальника какого-то там Гослитиздата». Представляете себе? Гослитиздат. Любая книга, любая, какая ты хочешь, вот самая дорогущая, [кто в советско-российских книгах издаются] — все. Вот, да. Ну, женился он. А потом, когда он приехал, там пожил, повесился он вообще. Боже мой. Да, повесился. И... А ему не к чему больше стремиться. Все, ничего больше не надо. Все, пустыня, ничего не надо. Ни книг никаких не надо, ничего не надо. Он все получил. Значит, искал он не содержание, а искал он приобретений.
Страшно на самом деле. Хороший был опыт. Я вот столько примеров вам привел. Для чего? Пост — это время, когда мы от себя отворачиваемся и смотрим в окружающее. Когда, прежде чем наварить две пачки каши, знаете, постная, что вот такая вот мисочка там каши какой-то.
Надо посмотреть вокруг и спросить: «Скажите, а может быть, кто-то хочет каши? Может, соседка моя». Я понимаю, это выглядит смешно. «Здрасте, Мария Ивановна, вы каши не хотите?» Я понимаю, смешно это выглядит.
Но закрыться в своей квартире, уставиться в телевизор. Абы у меня все было хорошо, все остальное плевать. У меня сало запасено, у меня тыща долларов в кубышке заложена. Все, жизнь удалась. Нет, дорогие мои. Это худший вариант коммунизма.
Нарушающий одну из заповедей. Мы сейчас все находимся в тяжелом положении, все. И не обязательно это там кредиты в банке или, ну, к примеру, там долги, может, так вот человек отдал или что. Плюс тяжелое материальное положение в нашей стране. Плюс тяжелое духовное положение. Ну, на самом деле, если вы предложите своей соседке помолиться вместо того, чтобы сказать ей: «Ну, жена заболела, может, вам еще и врача вызвать?» Но именно в этот момент, именно вот сейчас мы получаем необыкновенную силу. Силу, которую дает Господь в посте. И для того, чтобы эту силу в свое обращение получить, надо научиться для начала каяться, потому что сила в нечистый сосуд не войдет.
Поэтому для начала надо научиться каяться. Для этого у нас не загорается священная лампадка. Я вас прошу, вот все, кто стоят здесь, не отсортировывайте людей. Ну, вот Коле и Тане я позвоню, а вот Ивану Николаевичу ну мне просто стыдно. Ну, я просто вот ну не могу ему позвонить. Либо: а он далеко. А я телефон его не знаю. Все, вот это вот начинаются игры с бесом в очередной раз. Наберитесь смелости.
Пусть даже вам в лицо плюнут. И попросите прощения. И до тех пор, пока сосуд души вашей не будет чист, вы будете настолько же далеки от Бога и от Его милости, насколько далек бес, потому что он каяться не умеет. Ему эти свойства недоступны. Он не знает, что такое покаяние и что такое молитва. А если этого в нас нет, то все зря.
Почему я должен просить прощения? Он сам виноват. Очень может быть, да, человек, может быть, сам виноват, и вы здесь ни при чем. Но опять начинается ля-ля-ля, да? Как языком все. Покажи этому человеку, что ты христианин, и пусть даже вот в этой чепухе, в мелочи, в ерунде ты можешь пересилить, переступить через свое бессилие и попросить прощения. Докажи словами, а делами то, что ты православный. И это опять не плюс, это ноль. Плюс — это когда это мы сможем каждый день делать, когда это станет естественным проявлением нашей жизни.
Вот так, дорогие. Предстоит пост. Уже заканчивается наш опыт. Я хотел бы в конце рассказать одну вещь. Каждый из нас думает: вот, ну, в прошлом посту у меня там не получилось, но уже этот пост я... Так можно думать годами. Знаете, у меня в прошлом посту я там мяса кусок съел, и все. И у меня поэтому не получилось. Православный пост — это сочетание, воздержание, отказ от многих вещей с духовным ростом. Если вы, извините меня, не едите мясо, честь вам и хвала, но к православию это не имеет никакого отношения.
Вы держите диету. А вот если ты молишься больше, чем обычно, если ты в храм ходишь больше, чем обычно, если ты работаешь над собой больше, чем обычно, то есть перечень твоих грехов, генеральной исповеди ты проработал, как говорится, подмел все сусеки больше, чем обычно.
Если ты держишь...