Пройти по грязи, аки по суху
Текст проповеди
Для чистого всё чисто. Что это значит? И кто из нас может сказать, что он чистый человек? Это всё равно что сказать о себе, что я безгрешный. Что значит пройти по грязи, аки по суху?
Святые отцы трактуют это так: человек, прошедший по грязи, аки по суху, — это человек, который, идя по мирской грязи, по грехам, не принимает их на себя, не пачкается в них. Сосед ворует. Ну я-то здесь при чём, к примеру? Коля ругается с женой. Но это грех Колин.
Человек, не способный запачкаться. Что это за человек? Это человек осуждающий? Нет, это человек оправдывающий. Почему достаточно тяжело оправдать других людей? Потому что единственный, кого мы оправдывали всю жизнь, это был я сам. Для себя мы придумывали тысячу оправданий, [а иной возможности, какие мы хотели]. От употребления мяса в пост, заканчивая отлыниванием от каких-то церковных служб, домашних дел, [кто чего угодно]. Мы придумываем не одно и не два, двадцать два оправдания.
Человек, не способный запачкаться, — это человек, который не просто понимает проблемы другого человека, а и старается ему в этом помочь. Коля ругается с женой. Пойду поговорю с Колей, может, вразумлю его. «Коль, что ты, что ты завёлся? Надо мир навести, надо тихо. Давай сядем, поговорим». Вам наступили на ногу в маршрутке. Женщина не увидела, пожилой человек не рассмотрел или молодая какая-то, спешит. И вот как-то я это одному человеку рассказывал. Он мне знаете что сказал? Говорит: «Не, батя, так не пойдёт. Это так мне на голову сядут. Это все моей добротой пользоваться будут.
Эээ, не, не». Я говорю: «А кем же вы хотите быть?» И вот интересно, он мне какую дилемму рассказал. То есть люди, оказывается, по его мировоззрению, делятся на две категории: бараны или овцы и пастухи. «Вот я, — говорит, — буду главный над овцами». Я говорю: «Голубчик мой, вы забыли о третьем действующем лице, о волке, который не спросит вас, что вы хотите.
Который в первую очередь вас будет [греть], как пастуха». Не получается, дорогие мои, не выходит так. Не делятся люди на баранов и пастухов. Не так это всё происходит. Так как же вот в этом миру не запачкаться? Первое условие — это перестать осуждать. Самое первое условие. Если мы говорим, что Вася плохой, значит, автоматически, что я-то лучше, чем Вася. Посмотри, как хитро получается. Вася, ты знаешь, Вася что-то это... Но я-то, я-то... Вася — это я. То есть, осуждая, мы автоматически участвуем в другом грехе — в гордыне и тщеславии.
Автоматически. Второе условие, чтоб не запачкаться, — это оправдывать людей, оправдывать, потому что рядом с тобой точно такие же, выглядят по-другому, а точно с таким же набором. Хочется уюта, зарплаты приличной, детей вырастить, выглядеть красиво. Такие мирские простые желания. Просто некоторые люди думают, что как бы такие желания только одним им присущи. И не забывать, что рядом с тобой нет людей хуже тебя. Рядом с тобой есть лучше, люди лучше тебя.
Оправдывать человека в любом состоянии. А это тяжело, потому что нам наступить на гордыню, которая вытекает из предыдущего осуждения. И вот когда научимся мы оправдывать людей, по-настоящему оправдывать, что бы они ни говорили, что бы они ни сделали, мы с вами, дорогие мои, избавимся от [мастыри], камней, сложенных в нашу душу, и гнева, и раздражения, и зависти, обиды. Наша душа, знаете, как большой удобный сарай, заваленный всяким хламом. Разобрали — ух ты, сколько здесь места! Ооо, тут столько всего поскладывать можно, столько всего уложить можно. Так интересно.
У меня сосед как-то пришёл, говорит: «Отец Андрей, начал сарай разбирать. Нашёл восемнадцать пар топоров. Зачем мне столько топоров? Положил — нет топора, купил. Сюда опять положил, опять. Восемнадцать пар топоров. Теперь думаю, что с ними делать». Вот так и наша душа. Там абы что сложено, абы что сложено. Надо достать это всё, разгрести.
И вот... Несложные вроде условия: перестать осуждать, всех оправдывать. Да? Ну, казалось бы, что здесь? Чепуха. Сейчас выйдем прямо за ворота, начнём. Ага, да. Это надо, дорогие мои, как писал один писатель, по капле вытравлять из себя беса, перефразируя, так скажем.
У нас же как с Богом, [где] отношения? [Бабьего светил], свечку поставил, крестик болтается на шее. О, всё, я христианин. Какой такой христианин? Когда исповедовался? А это что такое? Когда причащался? А это как?
И претензии опять же к Господу. Я Тебе, Господи, свечки ставлю? Ставлю. Я в церковь хожу? Захожу. Ну, захожу. Так и Ты будь любезен, мне там [споущение, бабка в долгу], там, будь любезен, давай мне. Это какое-то, извините меня, [бабка по вызову].
Мы забываем, дорогие мои, о том, с чего мы начинали, — пройти по грязи, аки по суху. Мы забываем, что для того, чтобы не пачкаться в грехах, которые нас окружают, ничего особенного не надо. Нужно только наше желание и понимание, что это грязь, понимание, что это грех.
Попробуйте остановить подругу, которая вам расскажет: «Слушай, ви-видела Люду? Ой, вообще, ну!» — «Так, Лен, слушай, ну что мы вот это вот: Люда, Люда. [Поговори мне о чём?] Что мы о этой Люде можем сказать?» Попробуйте на отпевании предложить людям почитать заупокойный канон, а? Вместо водки и еды.
Попробуйте справлять не день рождения, а день ангела. Не поймут вас, не поймут. Как это? Положено. Ты чего? Положено. Выпить положено за упокой? Да. Я говорю: от вашей водки покойнику ни холодно ни жарко. Зачем это пить? «Ну, знаете, батюшка, вековые традиции».
Так скажите, что это значит — пройти по грязи, аки по суху? Мне кажется, что это выражение означает не просто осуждение чьих-либо грехов, тыкать пальцем, сказать: «Фу, вот они там грешники. Я, мол, чистый. Я, мол, дальше спокойно на белом коне, э, п-пойду в Царство Небесное». Нет, пройти по грязи, аки по суху, — это человек, способный сопереживать. А ещё, может быть, глубже — сорадоваться.
Не видеть тьмы, а видеть свет. Не видеть беса, видеть Бога. Определённая шкала ценностей у такого человека. И первое деление в ней — это Господь. Вот сейчас выйдешь на Привоз, посмотришь, кто чем торгует. Там вся улица Пишоновская, ну и у кого что там осталось, в сараях — всё выносят. Вот человек, стоит у него пятьдесят вёдер. Где человек работает? Где делают вёдра. Там пластмассовые тапки, сто штук. Где человек работает? Где делают пластмассовые тапки.
Женщина одна бедненькая подошла, говорит: «Скажите, вам бюстгальтер не нужен?» Я говорю: «Знаете, наверное, нет». Она говорит: «Жалко». Я говорю: «А где вы взяли этот бюстгальтер?» Она говорит: «Где взял, там уже нету». Потому и нету, что взяли, да.
Мы все с улыбкой воспринимаем эту ситуацию. Мы с улыбкой воспринимаем ситуацию, что гаишник остановил, надо десятку дать или двадцатку, сейчас уже больше, да? И дальше поехать [со мной]. Мы с улыбкой, понимая, киваем головой, когда говорят: «Пришла налоговая — надо дать что-то. Пришёл [ТЕЦ] — надо дать что-то. Пришли пожарники. Ну, ты понимаешь, надо что-то». Такая у нас эта самая.
И конечно, нет. Конечно, нет. Мы с улыбкой как бы к этому относимся. Ну да, у нас менталитет такой, так уж мы привыкли, так уж мы живём. Ничего изменить нельзя. Можно, можно. Только пачкаться неохота. Это вот тот самый случай, да? Вот я на белом коне, в белом плаще. Вот светлое будущее. А вы тут в этой грязи колупайтесь. Нет, дорогие мои, так у нас не пойдёт.
Рано или поздно [знакомо надоест]. И тут возникает вопрос: а почему я, а? Пусть кто-то, какой-то сильный взрослый дядя, какие-то полковники при чинах, какой-нибудь ФСБ, какой-нибудь ББУ, ДДДУ какой-нибудь там, да? Вот их сейчас много развелось, вот пускай они, пускай они воюют за законы, вот пускай там. А я-то что я буду? Все платят — и я плачу. Все воруют, ну и я, думаю, ворую. Я как-то человеку одному показал, у него левая врезка, знаете, в тот счётчик. Шах и мат. Я говорю: «Знаете, что это грех?» Он говорит: «А что такое?
Какой такой грех? Я никого не убивал, не резал, не воровал. Какой же это грех?» А так... Сколько мы этому государству платим, оно нам ещё должно. А потом приходит дядя из частной компании. Вы знаете, у нас сейчас нет государственных компаний: ни Водоканал, ни Энергосбыт — это всё частные компании. Говорит: «Я всё понимаю. Я понимаю, что реанимация, я понимаю, что больница, я понимаю, но у вас задолженность, поэтому извините». Хрусь — и привет.
Каждый по левому чайничку включил. Больница осталась без света. А чем я, чем я-то виноват? [Они по мне] опять-таки. Почему-то человек думает, что резать, убивать — вот это грех. Это да, это да. Я никого не убивал. Значит, ни в чём не виновен. Всё. А если я человек-то безгрешный, а? Если я человек-то праведный, хороший? А? Если я уже где-то недалеко до святого, уже как-то так близенько, уже и нимб над головой обозначился, и крылья за спиной прорезались.
И вот вторая особенность человека, который пройти по грязи, аки по суху, может, — совершенно чётко, внятно видеть свои недостатки. Не в общем, не в общих словах. «В чём, — говорю, — голубчик, грешен?» — «Ну так, знаете, вообще». Вообще? Что вообще? В чём ты грешен? «Ну как? Как все». В чём все? «Ну, вы знаете, вот как-то так». Так в чём ты грешен? «А я знаю? Наверное, не все. Никого не резал, не убивал».
Недавно мне задали очень интересный вопрос: а что, аборт — это убийство? Так удивлённо женщина на меня посмотрела. Я её мужу сказал, что ты виновен в сорока двух убийствах. Сорок два аборта она сделала за жизнь — сорок два убийства. Он говорит: «А я-то чем? Это она делала. А я вообще тут ни при чём». Да, как бы. Что-то получается на земле.
А получается невесёлая картина. Мы превратились в профессиональных потребителей, специалистов в этом. Причём не просто специалистов, да, а специалистов, знаете как? Вот помните, Райкин говорил? Через туалет, через заднее крыльцо. Вот в этом мы специалисты. За угол зайти, там договориться, шах и мат. Вот, ну, Колю знаете, как мы с Колей договорились. Он там бидон травы утянул, я ему две пары зимних сапог, там, в общем, намутили, накрутили. И довольный же человек, а! Довольный, улыбка же на лице, а! Это ж счастье у него прямо, понимаете? Украл или приобрёл что-нибудь, или через левое крыльцо, или где-то чего-то достал.
А вот, понимаете, я, э, довелось мне жить за границей, в Европе. Они этого не понимают. То есть не просто этого нету, а они этого не понимают вообще. Человек получает достойную зарплату. Человек может купить достойные вещи за достойную зарплату.
Человек социально обеспечен. А кто решил, какой будет достойная зарплата, социальное обеспечение? Это провокационный вопрос. Да, это так. И вот человек, понимаете, пытается... Наши когда приезжают, вот русские туда, да? Вот в Голландии мы были. Есть лагерь для перемещённых лиц. Вот русских берут сразу — и в тот лагерь. Причём, что интересно, даже полиция боится туда сама заходить, они туда не заходят. Вот там шах и мат, вынес, занёс, вот там они внутри крутятся, а те сверху смотрят и смеются над ними. Говорит: выйди, купи нормально. Нет, надо договориться через заднее крыльцо, через свой ряд.
Зачем вам это, [блять], какое-то удовольствие получаете? Во всём мире, если вы полисмену предложите взятку, вас посадят в тюрьму. Я не на полном серьёзе говорю. Он нам, мы ему... Я пытался по-честному, нас там в Греции остановили. Я ему, значит, там десять евро. Он говорит: «Поскольку вы священник и немец, я сделаю вам скидку и никому не заявлю об этом. Я получаю пять тысяч евро.
Минус там всё. Ну, в общем, где-то три с половиной, четыре выходит мне на руки. За ваших десять евро я лишусь всего и сам сяду в тюрьму. Зачем?» Зачем? Для чего?
Не получают они, не берут они это. Но что самое обидное, и мы все, это сейчас стоящие, знаем, что даже если нашей милиции дать сейчас пять тысяч евро зарплату, они всё равно будут брать. И это третье свойство человека, который идёт по грязи, аки по суху. Он не просто видит свои грехи, он умеет сказать «нет». Это очень важно — умение сказать «нет». Не наливай, я не буду, не наливай, я не буду, не буду. [Ты худой очень станешь], понимаете? Я провёл около двадцати экспериментов в разных местах. Хоть я не особо люблю там дни рождения, свадьбы, там я венчать люблю, а так...
И вот меня когда приглашают, там, ну, бывает, отказаться нельзя. Я специально громко говорю, что пить я не буду. Люди кушать бросают, кушать бросают. Понимаете, голодные, [парятся] ко мне и начинают меня уговаривать. «Ну, пожалуйста, ну хоть немножко».
Я говорю: «Знаете, я ещё мясо есть не буду». На мясо никак никто не реагирует. Нам же больше достанется. Я говорю: «Что вы меня уговариваете? Зачем? Для чего вы это делаете? Возьмите бутылку с собой, я дома это самое». — «Нет, чтоб мы видели. Давайте». Как людям это самое? Это не смешно, на самом деле, как людям делать нечего. А потом приходят: «Отец Андрей, вы знаете, у нас запой, запой». А от чего запой начинается? Отсутствие вот этого умения сказать «нет». Не буду, не хочу. Не надо меня уговаривать. У меня есть что?
Душа. А у каждой души есть что? Своё мнение. Вот пришли ко мне люди. Я в прошлую проповедь рассказывал. Пришли ко мне люди: «Батюшка, за кого вы благословите голосовать?» Я чуть не рухнул там. Что за вопросы? Как — за кого благословите голосовать? Чего это ко мне надо обращаться с этим вопросом? «Нет, вот вы за кого благословите, мы за того пойдём и проголосуем». Нет, дорогие мои. Я говорю: я вас благословляю пойти и подумать, за кого вам голосовать. Вот это я вас благословляю. Почему я должен думать за вас? Потому что я злой, не хочу.
Во-первых, меня просто не хватит. А то вы меня переоцениваете, я не такой умный. А во-вторых, вы меня извините, откуда ж я знаю, что вам ближе? Какая у вас, какая-то, что вам Вася нравится, Петя, [Оступов] или Гурвиц? Я не знаю. Это ж ваше это самое. У меня пришёл человек вот перед выборами, да? Я его спрашиваю: [я за кандидатов]. Я не понимаю в этом ничего. Он что-то мне представлял, какие-то корочки показывал. Там я кандидат, всё это самое. Я его спрашиваю: «Ну хорошо, а что вы от меня хотите?»
«Чтоб вы меня поддержали». Я говорю: [только под руку]. Я вас не знаю, я вас не вижу. Он так удивился. Он говорит: «Да вы не волнуйтесь, я вам денег дам». Я говорю: «Любезнейший, вы с ума сошли?»
Вот и получается, дорогие мои, когда человек говорит: «Слушай, а давай Васю поддержим». Какая разница, что он, что? «Давай поддержим, он нам денег даст». Опять. И вот это вот, да? Умение не запачкаться. Ведь на самом деле вот мне один депутат, вот он уже пожилой человек, вот он каялся мне, так плакал. Говорит, ведь ничего особо делать не надо. «Вот я, — говорит, — вот смотри, [вот вы в прием берете] и смотрите вон в ту сторону, пока мы здесь будем договорчик подписывать, ничего делать не надо, просто в другую сторону посмотреть».
Посмотрите, как бес обольщает человека. «И мы, — говорит, — тебе такой чемодан денег на проект дадим. Да ну, где-то там какой-то там десять тысяч гектар земли спёрли. Оно вам надо? Вы до этого места и не доедете. Посмотрите в другую сторону». Бес на самом деле, он очень обольститель, очень приятен для человека. Он пытается нравиться человеку. Есть масса — от словарей до перечней, как он уговаривает человека. Чего ты? Не мы такие, мир такой. Вот вы думаете, как сказано. Люди делают из этого далеко идущие выводы. Не мы такие, мы самые хорошие, мы замечательные люди, мир такой.
А следовательно, что? Делай что хочешь, потому что мир злой. Мы в мире живём. Делай что хочешь. Понятно, конечно, никто резать, убивать не будет. Ну, там магнитофончик с машины снять, ага, в карман залезть, да. Ну, так, по мелочи. Я исповедовал много убийц. И вот большинство этих убийц говорят следующее: всё начинается с пяти копеек в кармане в трамвае. Никто ж сразу с ножом-то не лезет, не убивает никого. Так, в карманчик залез, так теперь там десять, там пятьдесят, там магнитофончик, там туфли, там ещё что-то. Пошло. Вот взял нож.
Начинается всё с малого. Вот оно, третье свойство — умение говорить «нет». Не буду. Не обижайтесь, я не... Я не буду платить вам взятки, я не буду пить, я не буду колоться. Я не буду участвовать в ваших сомнительных делах.
Я не хочу. Вы, вам не удастся запачкать мою совесть. Что случилось? Зачем тебе это надо? Для чего ты в этой дряни участвуешь? Вы знаете, я... Ко мне пришла женщина одна. Ну как сказать? Без определённого места жительства, бомж, да? Вот.
Жуткое дело. Ну, я не буду описывать, ну вот в худшем понимании этого слова, вот просто вот пейзаж, а не женщина. Говорит: «Денег мне дайте». Я говорю: «Не дам». Я говорю: «Как ваше имя-отчество?» Она на меня долго смотрела, говорит: «Не помню. Клава я». «Пойдём, — говорю, — Клава, кофе попьём, посидим, отдохнёшь, поговорим». Говорит: «Ты что, поп, с ума сошёл? Я алкоголичка, мне денег дай». Пойдём, Клава, пойдём. Там тоже в кафе очень удивились. Да, очень они удивились, когда мы пришли, такая пара была, вот. Ну, поговорили мы с ней.
Оказалось, ей тридцать два года, не пятьдесят восемь, как это видно по лицу, а тридцать два. У неё два диплома. Магистра, магистратуру закончила, квартира двухкомнатная. Всё есть. Я говорю: «Клава, а почему ты пьёшь?» Она говорит: «А потому что я не нужна никому. Не нужна никому. Совсем, понимаешь. Меня муж пять лет бил, моей головой он повышибал все двери, все окна. У меня четыре сотрясения мозга. Выйдут соседи на парадную, ай-яй-яй, языком посопят, даже милицию не вызовут. Я его когда выгнала, он двери топором ломал. Все вот так встали, чтоб не достал он их, да?
Ай-яй-яй-яй-яй! Никто даже милицию не вызвал. Я газом отравилась, когда выяснилось, что у меня детей не может быть. Ну, так получилось, что не померла. С собой пыталась покончить. Тоже не взяла. Я не нужна никому. И чтобы не видеть вот этого всего, я пью. Пью, просто хожу, пью. С работы уволили, хожу, побираюсь там себе такая».
Переступить через себя и поинтересоваться жизнью чужого человека. Искренне поинтересоваться. Не потому, что я вам об этом сказал, и не потому, что, извините меня, ну надо ж какое-то доброе дело сделать, а потому что вам это интересно, и вам жалко будет, если эта Клава, простите меня, умрёт под забором. Понимаете, искренне, до слёз жалко.
А нам не жалко. Не жалко совсем. Это четвёртое свойство человека, которое не пачкает его достоинство. Искренне сопереживать другому человеку. Ну, таких свойств у человека ещё может быть много. Подытоживая всё, о чём я хотел сказать.
Безразличие, равнодушие — это грехи, которые губят не окружающих, они как гной, как проказа разъедают нашу душу. И наступит момент, если он ещё не наступил, когда мы очутимся в глубоком одиночестве. Дети, внуки, невестки, а возле нас никого, пусто.
Хоть караул в трубку кричи, но что ты хочешь? Ты ещё не померла. Зато пять сервантов, шесть ковров, швейная машинка. Что вы Господу Богу скажете на Страшном суде? Представьте себе, что нас сегодня к вечеру заберут. А? Попробуйте это себе представить. Сегодня к вечеру нам перед Богом давать ответ за всю нашу жизнь. Ууу!
Услышит Бог от нас, понимаете? Господи, мы ж, мы ж хотели вот как лучше. Вот, а получается как обычно. Мы старались, мы хотели. [Я на прошлой проповеди-то присутствовал.] У нас здесь была старейшая прихожанка. Молились. [Эля маленькая], вот она такая маленькая дочка была. Проводили.
Знаете, я минут пятнадцать отпевание не мог начать. Западное кладбище. Стоят её сын и её муж, и две бродячие собаки. Всё, всё. А человек она была молитвенник, молитвенник. Я говорил на прошлой проповеди, что она доживает последние дни. Ну и что? Это не наша проблема. Правильно, всё, хоронить будет не за что. Ну и что? Нас-то как касается? Нельзя же всем помочь. Правильно.
А у меня всё в порядке. Дома у меня хорошо. [Герман] есть, ковёр опять же новый, ага. Сальца засолен кусочек, пельменей накручено. Угу. Вот эти пельмени Господу Богу в руки и положим. О, Господи, все наши достижения за весь мир. Помогли, накормили, обогрели. Помните, что Бог говорит в Библии, когда люди приступили к Нему, Он говорит: «Отойдите от Меня, Я был наг, и вы не одели Меня. Я хотел есть, и вы не дали Мне. Я хотел пить, и вы не напоили Меня». Они говорят: «Господи, кого? Мы не видели Тебя ни нагого, ни голодного, ни жаждущего».
А Он им сказал: «Что вы не сделали одному из малости, то не сделали и Мне». И что же нам сейчас делать? В срочном порядке, потому что можно попасть в ад, начать делать добро? Господи, Ты всё подсчитываешь, да? Я уже четыре яблока дал. Ты смотри там, подсчитывай. Начать добро делать? Не, не получится, добро засчитывается, когда мы искренне этого хотим, когда нам жалко человека, когда мы страдаем, потому что человеку плохо. Мы же заняты на девяносто процентов чисто своими проблемами, исключительно.
Вот пришёл я к одному благодетелю, говорю: «Так и так, центр открываем, наркоманы никому не нужны. Помоги! Ну, помоги». А он говорит: «А у меня наркоманов нет. Что помогать? Зачем это надо? Вот как будут, я тебе позвоню. Будут — тогда и будем. А щас я здоров, и не трогай меня». Православие — это не отец Иона, не патриарх Кирилл. [Я советую тому], те, кто здесь сидят.
И никакие старцы, никакие там, вот там кто-то, вот там где-то нас из пасти не вытянут, пока мы сами этого не сделаем. Мы, дорогие, с вами, православные христиане. Давайте вот сегодня, идите домой, посмотрите вокруг себя. Есть соседка, есть пожилая пара, есть неимущие люди. Не надо последнее, не надо. Сделайте пару бутербродов, [жена съест]. Я одному бомжу бутерброды сделал, он не стал брать. Я говорю: «Ты чего?» А он говорит: «А ты поп?» Я говорю: «Да». Он: «Ну ладно, тогда возьму». Я говорю: «А что так?» А он говорит: «А у нас уже были такие, мы там на трубах спали.
Ну, сначала нас выгонять пробовали, а потом затихли. А я как раз пошёл, ну, по помойкам собирать что-то, а женщина: „Ну, кушайте, всё, бутербродики“. Да, так всех и увезли. А кто будет разбираться, чего она туда, в эти бутерброды, насыпала? Зато никто там ни на чьей... Потравили людей, как крыс поганых, и всё. Всё хорошо. Поэтому я говорю, знаете, ну, если вы священник, ну». Я говорю: «Да ладно, я откушу первый». Он говорит: «А, ну тогда нормально». Дожили. Людей травим. Мешают они нам наш коммунизм отдельно в квартире строить. Мешают.
Опять же запах от них. Опять же ж люди живые. Хоть перестрелять надо половину, сразу жизнь станет легче. Давайте с таким подходом подойдём ко всем наркоманам. А зачем они нам нужны? Пулю в голову — и привет. И всё, и наркоманов нет. Вот была передача, может, кто-то из вас смотрел, по поводу ребят. Вот лечили ребята алкоголиков, лечили наркоманов, когда они приковывали, да?
Сколько парню грозит? Семь лет. Семь лет за то, что он свой город от наркоты вычищал. Люди, которых он ловил и приковывал, и вы... Пришли к залу суда: «Освободите его, освободите! Мы вот, кого он держал, мы голосуем, освободите его». Неа, неа. Разогнать. Хлопцу семь лет. Во. [И через этот выступал парень.] Он говорит: «Я сам бывший наркоман». И ровно через две недели полный город наркоманов по новой схеме.
Нечестно, нечестно. Вот так, дорогие мои. Вот мы сейчас этот центр хотим открыть, православный центр для людей реабилитационный. Вы что думаете, мы кому-то нужны? Власти какие-то помогают, кто-то что-то хочет? Неа. Вот вы там, кто, я объявлял, кто там что пожертвовал. Шкафы, вот там двери, стягиваем всем миром. Сейчас будем какое-то там отопление проводить. Сто тысяч только на отопление надо, где их брать, непонятно. Вот. Что-то запускать, людей селить там или ещё что-то. «Батюшка, а где этот центр?» Это в Овидиопольском районе, в области, да. Вот. Вы что, думаете, я по кабинетам не ходил?
Ходил. Не надо никому ничего. Не надо! Вот. Там нельзя, с другой стороны. В жилых районах это нельзя строить, это должно быть на выселках. Это нельзя, тут люди больные. Вот, дорогие мои, пройти по грязи, аки по суху.
Человек, способный оправдать, понять, полюбить. Бомжа, наркомана, алкоголика. Вникнуть в его проблемы. То, что он в лохмотьях, от него воняет, он в струпьях, у него СПИД, — это не значит, что человека надо перерезать, поубивать.
Не получится так. Это люди живые, оступившиеся, споткнувшиеся, но живые. А кто из нас не оступался, а, братья, сестры? Как Господь сказал, а? «Кто без греха, бросьте в меня камень».
И люди отступили от этой блудницы. Помните, там блудница? Попросили вот в интернете, вывесили: пожалуйста, кто что там, у кого ненужное, отдайте. Ну не ну... Мы там заедем, заберём. Отдайте! Знаете, что написали? «Во, — говорят, — молодцы, — говорят, — вот придумали это самое, да, чтобы на халяву себе приобрести».
Я был, честно, я так вот стал, как-то, знаете, думал, это шутка, ну не может же человек так. Вот так, дорогие. Ну, будем молиться.