Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

Родители и дети

32:14 · Семья и дети

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

В общем, даже и обсуждать его почему-то не хочется. То есть тут, можно сказать, не о чем говорить, и не о чем говорить вот почему. Представим себе самую, а, правильную ситуацию. От действительно возникшей проблемы: мать действительно алкоголичка, отец действительно безработный дебил. Ну, под самую хорошую статью. Дети неухоженные, заброшенные. Детей надо срочно спасать. Правда, спасать, действительно спасать. Да? Дальше что? Ну вот, это не надуманная ситуация, это не эта актриса, которая благополучная, она зарабатывает деньги и может растить [шестую сыну]. Детей действительно надо спасать. Приходят люди, говорят: «Здравствуйте, у этих нехорошие родители, мы отбираем у вас детей».

Действительно, дети, наверное, будут от этого счастливы, потому что, там, мы все видим, как над ними, там, так сказать, плохие родители измываются. Я еще задам вам вопрос: дальше что? Детей помещают в приют. Все мы знаем, что на сегодняшний день существует два типа приютов. Приют номер один — это, а, частные приюты, которые спонсируются богатыми людьми. Есть такие, действительно есть. Их очень мало, но они есть. Светлые, просторные помещения, компьютерные классы, отдельные спальни. То есть как бы они есть. Действительно, таких приютов очень мало. И, а, то, что в простонародье называется братской могилой.

Спальня на двенадцать человек, тазики, тумбочки, табуретки, дисциплина. Кругом бритые затылки. Но и это не проблема. Собственно, в тюрьме тоже, так сказать, не эта самая. Вы знаете, я был поражен, как одну женщину, ну, она ко мне обратилась, мы ее вытаскивали из семейных каких-то проблем. Я могу вам сказать, в очень сложной, там, развод, потеря ребенка, да, воспитанная. И она крайне удивлялась тому, что с ней произошло. Она говорит: «Батюшка, я… почему это со мной произошло? Я чистоплотная женщина, я не бью своих детей, я не курю, не колюсь. Почему произошло?»

Нас так учили в детдоме: по трупам, а своего добейся. Значит, вот это все, вот то, что я говорю, было бы, может быть, действительно хорошо, если бы у нас в наличии были три вещи. Первое: высокоморальный судья, который имеет своих детей, а не вот эти престарелые барышни, которые, извините меня, никогда не были замужем и детей не имели. Высокоморальный судья, который образом своей жизни, примером своей многодетной семьи мог быть примером для всех нас. Второе: высокодуховные и морально адекватные судебные приставы, которые решают, собственно, что надо вмешаться. Которым ни судье, ни приставам не свойственны эмоции.

Вот эмоции. Ко мне приходит человек после бодуна, вы знаете, там пятидневного, и так на меня [таким бериарм]: «Бааатюшка!» Я встаю, а у меня аллергия. А, понимаете как? У меня, у меня слезы аж текут. Мне плооохо. Я говорю: «Как бы вот так туда немножечко». А я не могу только потому, что, извините меня, [у него берига или запах я захватил], составить свое мнение об этом человеке. Да, выпил, да, споткнулся. А извините меня, а если человек пришел действительно раскаиваться, я не могу руководствоваться своими эмоциональными воззрениями на этого человека.

Мне вера не позволяет. Ко мне пришел человек, действительно, а, который изнасиловал свою дочь. У меня был такой опыт. Он пришел каяться. Вот, да, как бы потеря. И говорит: «Что мне делать?» Выпил, сильно пьяный был.

Что мы все вместе решали, духовенство собралось. Там очень серьезно [мудали] эту семью, отлучение. Вот. [Одинокий] этот человек или нет, я не могу решать. Несмотря на то, что мне дана была благодать вязать и решить, я не могу сказать: «Наверное, ты был сильно пьян». Или: «Ты что, мерзавец, негодяй, совсем мозги потерял?»

Хотя мне, честно говоря, у меня две дочери, хотелось так ему двинуть. У меня рука тяжелая, я могу гвоздь двумя руками забить. Если бы я двинул, я бы покалечил бы точно. [Так я бы на лоб зацепился.] Думаю: сейчас как двину тебе. А я права не имею, человек пришел каяться. Это две вещи. То есть [засужу и за бритву]. И, ну, если не говорить практически идеальную, то близкую к идеальной систему, где, где дети будут находиться после того, как их отобрали. Ну, там, вот, да, детские дома, приемные семьи, то есть практически идеальную систему.

Матери… ну, близкую к материнскому уходу. Детские дома с любовью и пониманием и так далее, и тому подобное. А поскольку это все невозможно, встает вопрос: что же делать, когда действительно существует проблема? Ну, мама там пьет, папа выпивает. Что, ну, это же говорить, что этого нету, — мы все знаем. Говорить, что детей не бьют, не продают в рабство, не сдают в долг, — это было бы, извините меня… Мы все эти ситуации знаем. В Одессе, допустим, я знаю, где детей можно купить. Купить в собственное пользование или в аренду взять. [И не активно есть.]

Что же делать? А, вы знаете что? Обрежем минусы социальной советской системы. Мне очень нравится, а, метод Андропова. А, ну, [потоп] все помнят, да? Метод его заключался в следующем: создаем сеть. Что такое сеть? То есть в каждом городе, вот вытрезвители он создавал, да? Сеть вытрезвителей. Потом берем одного милиционера. В свое время милиционеры занимались тем, что пьяных людей, которые даже спокойно где-то сидели на лавочке, собирали и отдавали — по двадцать пять рублей стоил вытрезвитель, при том что зарплата была сто двадцать, извините. Да? Значит, они их насильно собирали. Андропов взял двух пьяненьких людей, их [с цапками] отвели туда.

Приехало КГБ, вывело этих лейтенантов, которые их обобрали, часы, деньги и все остальное, сорвало, это снимали по телевизору, сорвали погоны и по пятнадцать лет каждому. И все. Мне рассказывал водитель, пожилой мужчина, который возил кефир всю свою жизнь. Помните треугольные пакетики? Такие ящики еще были смешные, которые туда укладывались. И он говорит: «На двух столбах меня всегда останавливал милиционер, становился на колесо, доставал два пакета, говорил: „Давай, [шефуры]“, — и выпивал. Что я с милиционером буду бодаться, спорить? Это же не сейчас милиционеры, это тогда проколы и все дела. А, и с меня вытягивал.

„Папа, извини, мы привезли сто пакетов, ты привез девяносто восемь“. Мне два пакета. Раз, два, три, и каждый день с меня, значит. А он стоил там шестнадцать, восемнадцать рублей каждый пакет. То есть и за год набегала с меня очень приличная сумма. И я отказался платить, на что мне: „Ну, пиши бумагу“. Я написал бумагу. Приехали, ко мне посадили впереди этого КГБшника, и нас снимали с машины. Он залез, взял. Пятнадцать лет, и все прекратилось». Это же не только у него было с кефиром. Вспомните историю с магазинами, когда магазины закрывались.

«Добрый день. Что вы делаете? Здесь рабочие часы». Помните? Я не знаю. Я один раз попал [со стопом]. Я так испугался. У меня папа такой. Мы, отец пришел с рейса, и мы с ним пошли. Кино отец хотел смотреть. Я вообще ребенком. Остановили сеанс. Выходят: «Добрый день. Минуточку внимания». И прошли вот так вот между людьми. «Что вы делаете? Сейчас рабочее время. Что, покажите документы. Проходим, проходим». Отцу: «Что вы делаете?» А я, говорит, вот у меня увольнительная, я с рейса пришел. «А ребенок?» — «А у него все, нет занятий».

«А, извините». Людей вывели, и дальше пошел киносеанс. Я был, мне так страшно было. А, такая система работает в Белоруссии. Мне очень понравилось. Действительно, система отбора детей, но очень интересная, с маленьким нюансом, с маленьким дополнением. Суд решает, как в старые советские времена: обследование семьи, мать, там, алкоголичка, отец неработающий. У них отбирают ребенка, ну, как в советские времена, да? Но в советские времена это все [каялось]. В Белоруссии сейчас не так. [Президент его видел.] Хорошо. Государство взяло на себя ребенка, и он подписывает указ: родители или же родители, как, обязаны работать и обеспечивать пятьдесят процентов содержания ребенка.

Обязаны! Тем самым искореняется тот же самый алкоголизм и наркомания. Витебская область первая по авариям в пьяном виде. Подписывается президентский указ: тринадцать тысяч долларов штрафа в пьяном виде. Камера по телевизору, все сейчас же. Камера.

Камера, пожалуйста, полетели. Смотрите, он выпил, все. Одного мужика оштрафовали. А там как штраф? А он говорит: «У меня?» Ну хорошо, машину оценивают, машину забирает государство, а его обязывают трудиться и тридцать процентов отдавать государству. Если он это не делает, его посадят в тюрьму, где он будет опять же трудиться и отдавать, но уже сорок процентов.

Одного оштрафовали, другого еще что-нибудь. То есть у нас нет ни приюта, у нас нету ни социальной службы, которые будут работать в действительности с родителями, которым нужна помощь. У нас нету ни, извините меня, более-менее неподкупных судей. Их точно нет, да. Понимаете, на сегодняшний день, на сегодняшний день у меня был случай. Я вам по-честному говорю. Пришла ко мне прихожанка, у нее сына засунули [в строгэ]. [Ну, мои планы.] «Отец Андрей, родной, спаситель, помогите, спасите и выручайте». Я набираю организацию по борьбе с наркотиками. Звоню: ребят, вот [такая-то милая]. Парень, ну, слушайте, ну, мать одинокая, троих детей воспитывает, он засранец там, ей еще это самое.

Помогите! Он говорит: «Ну, отец Андрей, вы же понимаете. Я ему сколько? Он мне четыреста долларов». Скромно. Это скромно? Это скромно? Что-то очень мало. Да. Ну, это потому что… Второй эпизод. Второй эпизод, который опять же на моих глазах произошел. А, звонит прихожанка. Я знаю их младшую дочь. Благополучная такая, знаете, еврейская семья, которая никогда в жизни там нигде не участвовали, очень благополучные. «Леночку, отец Андрей, Леночку арестовали, отец». — «Ну кого? Лену? За что?» — «Отец Андрей, какие-то наркотики, я ничего не знаю. Ой-вей, я умираю». Значит, я приезжаю. Что оказалось?

У Леночки была подруга, которую посадили за ЛСД. Амфетамин, таблетки, которые на дискотеках глотают [блуждающие]. И она говорит: «А у меня нет денег». — «У тебя денежная подружка есть?» — «Да». — «Значит, вот пакетик. Попроси ее, чтобы она тебе привезла этот пакетик». Леночка ни с того ни с сего берет этот пакетик и везет. И Леночку в подъезде принимают с таблетками и говорят: «Ай-яй-яй, ты мне сейчас будешь врать, что тебя подруга попросила привезти?» Она говорит: «Да». — «Ну, мы этой брехне не верим». Все. И Леночке светит от двух до семи. Но, смотря на Леночкино золото, на ее [божественную будку], на родителей на «Лексусе», они говорят: «Ха-ха!

Ребята! Попались. Буквально за какие-то смешные тринадцать тысяч долларов мы вам отпустим ваше любимое чадо». Это просто из последних. Вот то, что со мной было, участвовал. То есть на сегодняшний день вот это, это совершенно правильно было сказано в фильме, попытка тотального контроля через детей. Я вам скажу вот два эпизода, два таких подробности, которые вы, вероятно, не знаете. Первое. Вы помните Беслан. Убитых детей. Так вот, шесть матерей сошли с ума под дверями школы. Они двинулись. Шизофрения. То есть троих удалось вытащить, трое по сей день в больнице. Это первое.

То, чего вы не знаете. Второе. У моих прихожан вообще, троюродные племянники родных знакомых людей, в общем, неважно. А, террористы, они пытались выйти в халатах белых. Медсестры. В белых, как называется? В белых, ну как медсестры. Халатах. Значит, спрятались, а потом вышли, как будто бы они медсестры. Халат. Да, халат, извините, [с шинелью], халат. И вот стоят родители. Ну, гуляют мужики. Уже все закончилось. Да? А вот метров двадцать, она мне, это она мне рассказала, стоит ОМОН. Игорь, он здесь. Игорь здесь. Стоит ОМОН, а метров пятьдесят вот здесь стоят эти медсестры.

И одна девочка говорит: «Папа, а вот эти тети не давали нам пить три дня». ОМОНу понадобилось двадцать метров пробежать. Ну, тренированные молодые мужчины, привычные к физическим нагрузкам. Двадцать метров. Сколько вот у нас в этом классе? Вот в длину. Метров пятнадцать, вот есть, нет? Метров де-десять, да? Ну, то есть два таких класса, да? Ну, хорошо, два таких класса. Тут метров десять, тут больше даже. Значит, два таких класса. Значит, за вот это время, да, их разняли, их не убили, а их фрагментировали, разняли на сегменты, то есть пальцы, локти, колени, головы.

То есть вы себе представляете, что творилось с людьми, если голыми руками их по кускам разорвали. Их потом показывала камера, их складывали для того, чтобы опознать. Их просто разорвали на четыре части. А вы вот о чем подумайте. Вы не ужасайтесь, как, мол, это страшно. А вы подумайте, что те, кто разни-разнимали их, [тех поделили в убийстве]. Грех лег. То, что она террористка, ее Бог судить будет. Они в убийстве виновны, они кровь на себя взяли. Вы понимаете? Это, э, оборотная сторона медали, бесовская сторона. И то же самое вот с этим вот ювенальной юстицией.

Ааа, ну вот, допустим, я знаю, что, допустим, как Одесса реагирует. Одесса — это всегда был детский город. А, ну вот, допустим, какие-то примеры, которые я вот вижу, чем отличается Одесса в отношении детей. Вот знаете, если в Одессе, я для Николаевска говорю, в Одессе если хотят сказать комплимент маме или бабушке, говорят: «Ты припадочная мамаша». Это для Одессы — это комплимент. В Одессе «припадочная мамашка» — это в Одессе считается как похвала. А, или «припадочная бабуля». Все улыбаются, все понимают, что ты хотел сказать что-то хорошее. А в Одессе детей не принято целовать.

Вот так вот. В Одессе принято детей нюхать. Честное слово, я многие вещи… Вот, допустим, в Греции я когда был. Вот три города, три страны, которые помешаны на детях, — это Греция, Италия и Германия. Они, это культ детей, они сильно помешаны на детях. То есть у нас вот когда были [в бане в Николаеве], у нас была семья с маленьким ребенком. То есть женщины стали в очередь за аренду ребенка. То есть, знаете, вот как дети, рюшечки. Ну, то есть вот такой ребенок и вот такое вот облако всех этих бантиков, рюшечек, все.

И вот когда в свободное время тетки ж мотанулись по магазинам. Италия, Европа. Вот. И вот, значит, представьте себе, а, она [защищает] с этим ребенком. Она говорит: «[Лето], я следующая». Она берет этого ребенка, заезжает, и если ей надо что-то там, сервиз. Она говорит: «Ой, смотри, какой сервиз». Все, весь магазин, вот сколько продавцов: «[Икаро бамбино, мачо]». Все, все сбегаются. У нее уже пятьдесят процентов скидки на все, что она хочет. То есть уже все. Да, да, вы вот, вам в полцены, да? Вот вам все на полном серьезе. То есть это, это сумасшествие какое-то было.

И бабы в очередь занимать. «Я следующая, я, я после Тани, я, я. Дай мне, что уже пиджак для своего купить, дай мне ребенка, я же, чтобы у меня скидка была во всех магазинах». Абсолютно. Я на полном, я, я ходил за ней. Мне было интересно. — А вы попались? — Нет, никто никогда не попадался. Нет? Нет. Все. Ребенка переодевают. И, вы знаете, э, вот в Греции, допустим, на ребенка плюют. Ну, образно говоря. То есть вот когда ребенок идет, его целуют вот сюда и вот так: тссс. Ну, они считают, что он отгоняет бесов.

Ну, вот они так. Это их обычай. Да, ну вот так вот получается. То есть когда европейцы приезжают и смотрят на это все: а, ужас, какого они не делают. О чем я хочу сказать? Вот здесь я не услышал о нескольких вещах. Есть большая разница между европейскими людьми и славянами. Очень большая разница. Значит, я вам сейчас скажу, что будет в Одессе, если вот это будет введено. Акты гражданского неповиновения — это самое слабое из того, что будет. Люди [подоспиют] к автоматам, и начнется смертоубийство. Я знаю людей. [Если мужчинам] когда Юлька объявила, что Седьмой километр закатают и посадят помидоры.

Мне послышались словосочетания: «Мы его закатаем асфальтом и посеем помидоры». Вот. А мужчина вышел на камеру, то есть он где-то прятался, и говорил: «Лично я продам все, что у меня есть, но куплю четыре контейнера. Я живу в контейнере. Мои дети в однокомнатной квартире, у меня сорок рожков к калашнику. Я лягу на крышу и возьму с собой многих. Сорок рожков, в каждом рожке двадцать патронов. Я возьму с собой многих. Посмотрите на меня. Я буду воевать». Человек не боялся, он в камеру вышел. Вы понимаете, что он объявил, ну, условную какую-то войну?

То же самое и в Одессе. Я понимаю, что вот то, что показали, да, оно никакого отношения к тем детям, которым нужна помощь, не имеет. Кому охота? Для чего? Это мне вот один ПДД-шник говорил, этот, милиционер. Он говорит: «Идешь, смотришь — бомжи. Кому он нужен? Вонючий, [зачилун]. А тут дядечка теплый лежит, тут и мобильный, и часики, и всякие денежки. А как же? Его подняли. Раз, раз, раз, раз, раз. Все. Все. Пиджачок, конечно, курточка кожаная, все это самое. Троих таких подобрали — уже все, доллары по две штуки у каждого в кармане.

А кому бомжи нужны? Для чего в этом возиться? Для чего? [Из пачки] если он вонючий, в машине потом мыть надо, вонять, а этот лежит чистенький, ухоженный, уже все оплачено». То же самое и с детьми. Кому охота лезть к цыганам, к алкоголикам, к наркоманам? Зачем это надо? Еще башку открутят. [А ты попробуй наркомана, цыгана твари.] В башке скворечник сделали. Скворечник, да. Мы так… Пересядь, например, подожди. Где ты видела? Так. Да. Вот мы много не знаем. У нас уже в нашем парламенте поднимался вопрос о том, чтобы принять это как закон.

И почти никто не знает о том, что это было, что уже поднимался вопрос. И вот даже эта тема есть вот здесь вот [под защитой, чтобы для деятелей и полицейских]. Но мы-то не знаем о том, что… Я предлагаю вот что. Никто не знает. Я предлагаю вот что сделать. На Украине это вообще… Подождите. Я предлагаю вот что сделать. Хотя это все разговоры. Знаете, как? А, я когда приехал, вы меня простите, я себя как пример приведу. Я ничего так. Вот, значит, я инвалид второй группы. Да, у меня там, ну, я в аварию попал на автомобиле, у меня многие вещи переломаны, и меня вызывают.

Как это называется у мужчин? [Иподромом] или как? В армии. [Сказки, сказки. Сказки.] Совершенно верно. Я, простите, я… Ну, да. Да. Вызывают меня, и меня, значит, врачиха тащит в сборный пункт. То есть эта сцена была уникальная. То есть я вот в этом всем, значит, впереди восемнадцатилетних хлопцев, хирург на меня смотрит и говорит: «Здравствуйте. Вы батюшка?» Я говорю: «Да». — «А что вы здесь делаете?» Я говорю: «Не знаю, меня вот врачиха, говорит, ему, мол, исполнилось столько-то лет, ему, мол, надо пройти освидетельствование». Врач говорит: «А есть дело?» — «Да.

Изъятие костных материалов было, переломы». — «Зачем вы его сюда притащили?» Ну как же? Ну, Бог с ним. Он говорит: «А что, ноги отросли или кости [угрожают]? Зачем вы его сюда притащили? Зачем священника сюда тащат?» Я говорю: [«Что вы, я говорю, извините, батюшка, сестру мою». Но.]

Она имеет право. Меня вызвали [под лестницей]. У моей мамы такое давление. Меня, приехал за мной какой-то дядька в погонах. Я говорю: «Я что, уклоняюсь или что?» Он говорит: «Ну, извините, мне вот поручили. Я вот, не обижайтесь, садитесь». Меня доставили чуть не под эскортом. Моя мама там, вот это вот все, вот это полуистеричное состояние. И потом мне говорят: «Извините, следующий». То есть будь у меня чуть больше денег и чуть больше свободного времени, я вызвал бы адвоката, и мы бы могли подать на всю эту компанию в суд.

Женщина, вот я был свидетелем, она в маршрутке упала, болванка была, да, восемнадцать тысяч рублей ей присудили. Да, но [ей пришлось тридцать семь лет]. [И убежали, бились в стекла, взрывали машины.]

У таксопарка, таксопарк. Для того, чтобы уничтожить наркотические вот эти притоны, помните, как называется у нас в Одессе? Поле. Поле. Вот для того, чтобы уничтожить Поле, понадобился человек, у которого сын умер от наркотиков. Он просто убивал. Вот брал два автомата и таких же отморозков. Заходили и ложили вот всех: детей, женщин, мужиков, всех. Вот так вырезали. Поле закончилось. Теперь наркотики там не валят.

Тоже такое жестокое отношение к детям. То, что ребенка сейчас можно купить, понятно всем. Вот вы видели, когда на светофорах просят. Вы никогда не замечали, почему ребенок спит все время? Вы видели бодрствующего ребенка? Все спит. Вместе с ребенком за десять рублей продается в бутылочке с молоком мак. И вот тут он, оп, и спит. А то, что ребенок наркоманом закончит, ну кого это интересует? [Это клевета.] Это должно их интересовать. Вот этих людей, которые ратуют за то, удушающей материнской любовью. Господи, бред какой-то. Я когда слышу, у меня волосы встают.

Удушающая материнская любовь. «[С веточки] положите ребенка, вы его задушите своей любовью. Что вы его держите? Мы на вас в ювенальную юстицию подадим». Господи помилуй. Понимаете? И с другой стороны, я понимаю этих людей. Я наблюдал европейскую мать, как они себя ведут, как отношение совершенно другое, совершенно другое. То есть потерять девственность в тринадцать лет для Европы — это нормально, блин. Я говорю: «Простите». Я в Голландии живу. Я говорю: «Простите, ей тринадцать». Она говорит: «Ну, если у нее пошли, значит, она взрослая». Я говорю: «Вы сейчас на меня смотрите?

Ей тринадцать лет, тринадцать. И какой-то мужик с вашей дочерью в подъезде. И что, когда уже она [восстановится] взрослой?» Понимаете, я вот если разговариваешь с ней, и хочется всегда так показать. Вот она права. Вот это не только одна женщина, это вот они везде тут делают. Эмансипация — это движение женщин за права женщин. Да, да. Но ни в коем случае за беззаконие. Эмансипация никогда не было движением беззакония. Ну, эмансипация — это… Это закон, но… Мне нравится такая история. Свобода. Есть эмансипэ, то есть эмансипированная женщина. Выходит француженка и говорит: «Я сказала: Жак, мы равноправные люди.

Мы будем все теперь делать вместе, вдвоем, и ты будешь такой же, как я. Мы равноправные люди. [Так и рожать не будет.] День не вижу, на второй вижу, начал что-то делать». Англичанка говорит: «Я сказала: Джон, мы равноправные люди. Будем ходить в магазины, будем убирать дома. И день не вижу, два не вижу, на третий вижу, начал что-то делать». Выходит русская Таня, говорит: «Я своему сказала: Вася, мы равноправные люди. Ты будешь менять пеленки детям, ты будешь мыть пол, готовить еду, ты будешь убирать. Ты не будешь настаивать, когда у меня болит голова, мы будем равноправными людьми полностью.

День не вижу, два не вижу, три не вижу. На четвертый день врачи швы сняли. Я немножко, немножко начала видеть». Вот эта история про русскую эмансипэ. Вот. Но отбор у детей, вот то, что я сейчас смотрел, понимаете, я не мог отделаться от одной мысли: ну, должно быть что-то, она должна быть ну хоть тайной наркоманкой. Ну, может, она лесбиянка какая-нибудь. Ну, что-то должно быть в этой Захаровой. Ну, ну должна причина какая-то должна быть, за что у благополучной, работающей, зарабатывающей неплохие деньги женщины отняли ребенка. Ну хоть что-нибудь, ну хоть какая-то зацепка должна.

Ну нет. Опять же, той же Голландии. А? Деньги. Нет, вы понимаете, даже не деньги. Нет, вот я полностью согласен. Тотальный контроль через детей, тотальный контроль. [Их имена.] Нет, это, это уже. Поэтому, поскольку это все слова, то, что, да, вот мы сейчас говорим, я предлагаю перейти от слов к делу. А, давайте напишем письмо. Есть люди, кто есть согласны с ювенальной юстицией здесь? Нет, нет, конечно. У нас есть митрополит один. У нас есть Пашковский Серафим. Давайте, она депутат облсовета. Вот давайте на нее и адресуем это письмо, и все подпишемся, что мы, просмотрев фильм «Стена» и выслушав обе точки зрения за и против ювенальной юстиции…

Ну так пришлите к моему депутату. Нас здесь пятьдесят человек, меньше: тридцать, сорок. Каждый по сорок. Что будет? И каждый расскажет своим друзьям, знакомым, близким, что видели в этом фильме. Или вы можете скачать в интернете, он есть. По-моему, по-моему, по-моему, толково. Как вы считаете? — Очень. Но дело в том, что во многих школах уже смотрят. Не, не фильм смотрят, а прямо документальные подписи… Родители могут показать. У меня дочка тоже училась в школе, где были консилиумы по поводу прав ребенка и так далее, и тому подобное. Это во многих школах.

Почему? Потому что на Украине в два раза… Ну, коротенько и главное. Значит, кто хорошо хочет и у тех, кто хочет. Да, бери и пиши. А чье это? Тетрадь бери.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить