В день Всех святых
Текст проповеди
Я вас, любимые, сердечно всех поздравляю. Сегодня у всех день ангела. Вот и именно сегодня я бы хотел вам, ну, прочитать стихи, написанные, вернее, переписанные великой княжной Ольгой Романовой. Стихи она переписала у Сергея Бехтеева. Это было...
...незадолго до ее расстрела в доме Ипатьева. «Пошли нам, Господи, терпение в годину буйных, мрачных дней сносить народное гонение и пытки наших палачей. Дай крепость нам, о Боже правый, злодейство ближнего прощать и крест тяжелый, кровавый с Твоей кротостью встречать. И в дни мятежного волнения, когда терзают нас враги, терпеть позор и оскорбления, Христос Спаситель, помоги! Владыка мира, Бог Вселенной, благослови молитвой нас и дай покой душе смиренной в невыносимый, страшный час, и у преддверия могилы вдохни в уста Своих рабов нечеловеческие силы молиться кротко за врагов». «Царица неба и земли, скорбящих утешение, молитве грешников внемли, в Тебе надежда и спасение.
Погрязли мы во зле страстей. Блуждаем мы во тьме порока, но наша родина... [Бог ней склони всевидящего]. Святая Русь, свой светлый дом почти что погибает. Тебя, Заступница, зовем, иной... иного никто не знает. О, не оставь своих детей, скорбящих упованье, не отврати Своих очей от скорби и страдания».
Как-то ко мне пришел один мальчик, и я его спрашиваю: «О чем ты мечтаешь?» Он говорит: «Я очень хочу быть царем. Это, мне кажется, мне бы понравилось». Значит, что делать? Ничего не надо. Значит, только кушай. Там, значит, на троне сиди, вот тебя в карете возят, и так далее, и тому подобное. Ну, ребенок, оно понятно.
Вы знаете, я бы сказал, что царствующая семья — это народная совесть, это то, без чего народ из благословенного Божьего сада превращается в просто... Подождите! Посмотрите, как страшно получается. Храм Христа Спасителя. Вот, может, кто был в Москве, кто помнит, но были, конечно...
Как? Сложно описать свои чувства. Какое величественное строение! Ну, действительно, впечатляет. Нельзя что-то определенное сказать. Ну, то есть вот так вот дух захватывает. Богатые пожертвования не принимали. Храм строился на вдовью лепту, на пять копеек, на десять копеек, на народные деньги, на копеечки.
А кто же его разрушил? Ну кто его разрушил? Может, мы китайцев вызвали? Или, может, кого-то из-за границы? Нет, его разрушали те люди, которые вчера там еще молились, которые вчера преклоняли колено перед Богом, которые вчера в этом храме стояли и причащались. Посмотрите, как получается.
Человек стоит, молится, а потом превращается в страшного зверя. Ужас, кошмар! И опомниться человеку очень тяжело от этого кошмара, прийти в себя, увидеть свой позор. Для человека это несвойственно. Почему, когда нам говорят о том, что мы хорошие люди, мы верим на слово? «Вот вы такой замечательный человек». — «Ну да, да, это я». А когда нам говорят о наших недостатках, нам это надо доказывать. «Я тебе... Подожди. Вот ты обидел Васю. Вот помнишь, такого-то числа ты сказал Васе, что он глупый человек». — «Да нет, я не то имел в виду.
Да нет, ты меня неправильно понял». А когда нам говорят, что мы замечательные люди, — да, это я. Почему так происходит? Почему мы охотно верим в ложь? Почему мы охотно верим в клевету?
Почему мы вот сейчас стоим, люди, которые, я думаю, все из нас в это, как говорится, наступили, гэ, осуждали правительство и власть держащую. Вот все знаем: «Ой, что делают, ой, кошмар, ой!» И разговор превращается, знаете, — две бабки на завалинке: «Юлька-то, Юлька миллионы наворовала». И руками-то вот, ну, обмазать, что Юлю, что соседа, что... я первый. Секундное дело. А за спиной — секретный агент. И внимааательно все слушает и записывает: и что оно подумает, и что сказали, и кого на грех своим разговором подтолкнули, и кого соблазнили. Ну как же!
[Да не, секрет какой-то, надо небось знать]. Да. А как же, все запишется. И когда вот эти тонны бумаги, эти свитки потом на Страшном суде озвучат... «Я? Да что вы, такого разговора даже не было». Почему мы расстреляли царскую семью? Потому что с совестью жить тяжело.
Но если, допустим, это, извините меня, в обычном состоянии, как мне один алкоголик сказал: «Я чего пить-то начал? Стыдно. Стакашку выпил — легче, еще одну — [тем] хорошо, бутылку — о, и ничто уши не зудит, по душе не мозолит». Нету этой совести, она инструмент тонкий. Хрусть — и сломалась. Вот мы и уничтожили нашу совесть, растоптали ее, катком расковыряли. Так легче. И такая же ситуация с вами сейчас происходит. Я тоже вам описываю. Упал человек в какой-то грех, в воровство, в оклеветание, в злобу.
И перед ним два выхода: подняться или остаться в этом навозе лежать. А бес говорит: «Лежи. А что? Тепло в навозе. Ну так все здесь такие же, как ты, лежат. Ну так ты в чем-то запачкан, так и тут все запачканы». Целый набор у нас там всяких пословиц, да? Там все, мол, не я один, мол, вся страна, все, мол, такие, никто не без греха. У нас целый набор таких пословиц, которые объясняют нам, что там, в навозе, можно остаться. Да. А подняться — ооо, это же покаяться надо. Свои грехи признать надо, прощения попросить пойти надо.
Ой, ну зачем? Там, в навозе, со всеми. Там хорошо. И подыматься не надо. И вот семьдесят три года мы в этом навозе вот, вот так лежали. Потом опомнились. А что опомнились? Когда мамы наши, не то что бабки, мамы наши Бога не помнят. Ну, где-то там у бабушки иконочка. Я помню, у нас в школе была целая, это, урок. Урок назывался «Бога нет» или как-то там по-другому. Ну и, значит, принесли икону. Учитель вот: «Видите, это заблуждение, суеверие». Ну, там такое. Ну, все сидят, слушают. Ну, что сделаешь? Пятый класс, шестой класс.
А учительница распаляется: «Вы не думаете, вы никого не слушаете. Бога нет, это вас с правильного пути сталкивает». Разошлась, аж кричит. Мальчик у нас, ученик был, говорит: «А чего вы, Майя Степанна, кричите? — говорит. — Мы слышим». — «А, вот я знаю, вот иди плюй на икону». И тут ужас всех объял. Вы знаете, ну, пятый, шестой класс. Ну, казалось бы, что там дети могут особо как? И тут ужас объял всех. Как это — на икону плюнуть? Ну, хоть кто что там знал про Бога. «Так вот как это?» — говорит. А он говорит: «Так подождите, Майя Степанна».
Она ему говорит: «Плюй на Бога». Он говорит: «Вы же только что говорили, что Бога нет. Так на что ж плевать-то? Вы же только что кричали, что Бога нет. Значит, и плевать не на что». Она: «Нет». Вот он говорит: «Ну, Майя Степановна, мы же ваши ученики, вы нам пример покажите, а мы сделаем, как вы». Молодец, Бог его так, это самое, умудрил. Она: «Ну, ну». И набирает, и, понятно, какие-то барьеры в ней, это самое. Ну, не будем перегибать палку, значит, все это самое. Ну и вся эта тема закрыта была.
Потом уже Майя Степановна ко мне в храм пришла, там к этому. Потом уже там и каялась, и все, это другое дело. Так как же вот это вот получилось, что мы вот в этом, в навоз упали и подыматься-то оттуда не хотим? И устраивает нас все. А потому, дорогие мои, что человекам злым жить легче. Да! Легче живется. Главное, значит, совести нет, значит, никто тебе... [Не рыжая] и не мозолит тебе здесь, что ты там тому грубо сказал, тому ответил там, и все. Подошел человек, ему по мордасам, в лицо плюнул, на ногу наступил.
Отец Иона говорит: «Злых людей в Царствие Небесное не пускают, они ангелам там крылья пообрывают, — говорит. — Нельзя, — говорит, — их пускать туда». Говорит: «Злой человек — это человек без тормозов. Это вот машина: езжай, куда хочу. Плюнуть, оскорбить, ножом ткнуть, а-а-а, оттолкнуть, укусить, [что ши хочешь]. То есть человек — мне непонятно, что он сейчас тебя будет целовать или убивать будет. Мне непонятно».
Злому, злому, злому человеку, так сказать, онооо попроще. Тебе человек что-то, замечание сделал, ты ему зло на зло ответил. Нормально, ты в своей стихии. Во. А доброму человеку тяжело живется. Это надо прощать. А это круто. Это надо, так сказать, на зло добром отвечать. А это тяжело. Вот у нас был случай совершенно уникальный. Приглашают меня освящать какой-то там актовый зал, я не помню, ну, что-то такое официальное. Ну и, значит, я захожу, а они мне рассказывают, что все вот это освящение приурочено, э, к какому-то неделе милосердия. И, и-и-и, такие речи красивые, и про милосердие.
И вот батюшка сейчас освятит, и это слово нашей жизни, это слово, знаете, оно уже блестит, как его заелозили, это милосердие. И как нам рассказывали... Я-я часа полтора слушаю, у меня уже ноги отваливаются, мне еще освящать надо. Я стою, значит, все это самое дело. Все. И уже, ну, такие они все милосердные, ну, уже ну все, уже нимбы, крылья начали резать. А первый этаж. И тут проходил ребенок. Значит, ну и я, значит, подготавливаю требник. Проходил ребенок, и у него прутик. И знаете, как ребенок: бра-бра-бра-бра-бра, идет вот этим прутиком по стене и по стеклу.
Дынь! [Тот высок]: «Твою мать, я тебя сейчас...» — матом таким как загнул. Там половина людей на-на-на стулья попадали. «Я тебе сейчас... Убери своего выродка», — там, значит, все этому папе, значит. Я говорю: «Знаете, я лучше в монастырь пойду. Я вообще так». — «Да ну что вы, батюшка, такой?» Я говорю: «Вот вы как-то тут меж собой научитесь». Я, — говорю, — я развернулся и ушел. Только что тут полтора часа такие речи были. Это я для чего сказал? Это мы с вами, это не вот этот злой дядька, это мы с вами.
Потому что очень часто я это вижу. Здесь приходит прихожанка или прихожанин — икону с него писать можно. Благость одна, кротость, смирение. И свечечку поставит, и перекрестится, и там всем уступит, бабушку с лесенки сведет. Достаточно человеку пройти двадцать пять шагов до выхода из монастыря. Сигарку в зубы, платок сняла, говорит: «Задолбала меня эта служба, э, Коля», — там, значит, все по телефону. Я стою — это ужас какой-то. Вот эта перемена, она во всех нас есть. Не думайте, что в ком-то, — в каждом из нас, в каждом из нас. Когда человек спускается, говорит: «Фу, ну наконец-то отмолились.
Ну это же невозможно. Тут сколько они молятся. Ой, кошмар какой». Слово-то какое-то придумали. «Я, — говорит, — правило отчитала, службу отстояла и отмолилась. Галочку мне поставьте, ведомость закройте, что я православная христианка, и я домой пойду». Норма, разнарядка рабочая у нее.
Да не ходите, не ходите. У вас есть иконы дома, молитвословы, там молитесь, если вообще сочтете нужным. Нельзя к Богу приходить из-за страха, а мы приходим из-за страха. «Господи, мы Тебе свечечки будем ставить и рубль пожертвуем, а Ты нам вот повышение по должности. Только не замдиректора, Боженька, — директором, о-очень надо». «Мы Тебе сорокоуст закажем, а Ты нам, Господи, что-нибудь». «О, — говорит, — машину нам, — говорит, — новую, — говорит, — очень надо». Вы что думаете, что это, вот это вот бред, это чушь до Бога идет?
К Богу приходят так, как мы приходим к детям, вот к крестникам или к знакомым. Вот представьте, то же самое, у нас такое настроение. Да, вот. Вот плохо нам, да? Вот что-то у нас там, ну, какое-то вот у нас печаль какая-то, да? Вот мы сидим на пляже.
И тут мимо нас, или где-то там в садике летом, да? Такой пупс, годика полтора, без трусов, там куда-то с этой песочницы. Какой у нас? Мы сразу улыбаемся. Почему? [Ну вот на тот самый день]. Но это же не наш ребенок. Ну какое нам дело, что, что с ним происходит? Он там песочницу, [что-то тетя ляжет, значит, хлеб напечет]. Мы улыбаемся. Почему? Вы никогда не задумывались? Да потому что грехи, греха у ребенка не имать, он безгрешен. Оно безгрешное существо, Богом создано, без греха, без единого. Одна сплошная [белиберда]. Видите, как Бог...
Одна сплошная [боль]. И поэтому, какое у нас ни было настроение, сразу мы улыбаемся, нам сразу, э, бес отходит от нас, отходят всякие черные мысли от нас. Ну вот простой вам пример.
Но достаточно нам прийти Марии Ивановне, и Мария Ивановна — как это у вас называется? Нагружает или как это? Грузит, в общем, слово такое придумали. «Опять эта Маша пришла меня своими проблемами грузить». Когда люди ко мне на исповедь стоят, ну, они к Богу стоят, я их исповедую, да. Вот когда люди подходят, беседы могут длиться часами, но там до исповеди, когда они стоят в очереди: «Ну сколько ж можно, женщина? Ну, тут вы не одна. Ну, исповедуйтесь быстрее». Мы секунды не хотим потерпеть. Секунды, минуты. Если мы садимся за руль машины, вот садимся, ведем машину, да...
Такое впечатление, что в доме сумасшедших день открытых дверей. Все лезут под колеса, все на красный побежали. Но достаточно нам поставить машину и пройтись пешком — ощущение, что всех сумасшедших за руль посадили и все пытаются тебя переехать. Это мы за рулем или на пешеходном переходе, это мы. Не лукавьте, не рассказывайте себе сказок, что я хороший в принципе человек, а вот там злые бяки-буки, нехорошие дяди, тети. Нет, там тоже мы. И до тех пор, пока мы не у... не научимся ежедневно, ежеситуативно видеть свои грехи и в каждой ситуации видеть, что ты сделал не так, и разбирать эту ситуацию, и тут же на месте ее решать, мы не научимся ловить своего беса за хвост.
А как это происходит? Маршрутка, лето, плюс сорок. Мечта. Мечта. Заходишь в маршрутку — каждая как доменная печь. Стоять же невозможно. Ой, кошмар! Окна по древнему русскому обычаю закрыты. Лючочек там в такой щелочке. И водитель в кепке. Красота. Людей начинает бес доставать. Кто-то кого-то на ногу наступил. Бес: «А ну, скажи ему: куда прешь?» Обычно так и происходит. «Куда прешь?» Все. Тут слово за слово. Масса хорошего про тебя, ты массу хорошего про человека. Но если мы научимся беса хватать за шерсть... Бес: «А ну, куда прешь?» Брось его за хвост.
Не-не-не-не. «Женщина, давайте я вам помогу. Вы вот немножко, правда, наступили. Ничего страшного. Давайте я вам помогу. Вас шатает. Давайте я помогу сесть». [Всех двести пятьдесят укротить]. «Извините. Знаете, он так ведет». В маршрутке, трамвае, в метро. «И извините, что я вам наступил на ногу». Да? Вот простая ситуация. Вот так в каждой, в каждой абсолютно. Так мы сначала делаем то, что нам бес говорит, потом — ой. Вот надо научиться это вот хватать за хвост и сначала думать над ситуацией. А для того, чтобы это было, надо видеть свои минусы, видеть свои грехи.
И вот сегодня мы Матери Божией будем просить каждый свое. У каждого из вас своя просьба к Матери Божией. Своя. У каждого свои слезы, у каждого своя ситуация, у каждого своя беда.
Эта беда не разрешится до тех пор, пока вы совершенно четко, внятно для себя, а не для кого-то, не увидите в этой ситуации свой минус, где вы виноваты. Иногда для этого приходится, извините меня... это очень стыдно, на самом деле. Не знаю, как вам, мне очень, например, стыдно. Где проглядел, где просмотрел, где что-то ляпнул, где что-то сказал. Очень стыдно, на самом деле. Я не знаю, у вас, может, по-другому это выглядит, но у меня так. И мне иногда приходится вот там сесть где-то в уголочке, ситуацию в голове скорректировать, увидеть свои минусы.
Да. И звонить, извиняться, исправлять, переделывать. То есть выводить ситуацию на христианский уровень. Просите у Матери Божией воли Господа, ее Сына, а не своей. Не стремитесь получить от Бога то, что вы хотите.
Я часто привожу один и тот же простой пример. Каждый из нас... в основном здесь люди взрослые собрались. Вот ребенок заболел, да? Ребенку плохо. Для нас как для родителей это катастрофа, это ужас что такое, такое.
Хочется сказать: «Господи, [отряжь] мне что-нибудь, абы бы ему стало легче». Да? И вот мы берем лекарство. Это сейчас модные лекарства, а раньше, да, максимум что аспирин, цитрамоном, димедролом. И вот ребенку даем что-то. Ребенок говорит: «Фу, фу, папа плохой, мама плохая, лекарство горькое. Не буду укол. Ты плохой», да? Ну, ребенок, это же ребенок. Но мы знаем, что через тридцать минут ребенок успокоится, температура спадет, организм получит новые силы бороться с вирусом. Да? А откуда? Вот я вас спрашиваю: откуда вы знаете, что от ложки панадола вашему ребенку станет легче, а?
Это вам кто сказал? Или, может, у вас фармакологическое образование? Или, может, у вас какие-то медицинские институты? Из здесь стоящих сколько у нас докторов? Ну, может, там два-три человека будет. А все остальные там кто где работает. Так откуда вы знаете, что вашему драгоценному чаду через полчаса станет легче? Значит, выходит, что, прочитав инструкцию, или это анальгин с димедролом, да? Мы этой ампуле или таблетке мы верим больше, чем Богу. То есть, [если в бу-бумажку мы напишем, написано мы даем], верим на веру, что там может быть яд какой-то налит, а мы ж не знаем.
Да, мы верим этой бумажке. А когда Господь говорит: «Покайся, и ты будешь спасен», мы говорим: «Что-то как-то... пощупать бы это покаяние, пощупать бы, взять бы его в руки. О! То другое дело. А так что-то оно где-то там, это непонятно, непонятно, это покаяние». Позорище какое, какой позор, какое падение христианских нравов наших, наших. Вот нас с вами. Если писульке мы верим больше, чем Богу.
Должно быть то наоборот, должно быть то по-другому. Как раньше христиане лечились? Кто знал, какие лекарства, кто что знал? Да не было этого никогда. Что? Воспаление легких. Что? Мед. Это мазали, да? Там травы всевозможные. Но вот сколько я помню себя, когда я болел, мне сначала давали святую воду, а потом все остальное. И это правильно. И это правильно. Сейчас вы можете сказать: «Батюшка, ну вот мы сейчас так и делаем, мы вот сейчас так». А раньше, а? А сколько упущено, сколько пропущено, сколько таких пионеров в иконы плевало. Раньше, извините меня, и бес, конечно, большую жатву снимал.
Сколько наших соучеников, сколько нас было? Тридцать восемь человек. Тридцать восемь. В живых осталось двадцать два. Двадцать два человека. Я что, старый, что ли? Кто пересидел, кто умер, кто скололся, кто спился. У каждого из нас таких примеров на руках масса. А почему? А потому что писульке, где написано, что вот это димедрол, мы верим больше, чем Господу. И это Ангелу-хранителю в определенный момент надоело: «На, лечись этой писулькой!» Что мы сейчас имеем? Нас было пятьдесят два миллиона в Украине, а сейчас сколько? Сорок два. Нас сорок два миллиона, из них, из сорока двух миллионов, инвалидов первой группы почти миллион.
Вот у меня инвалидность, меня каждый год тягают на освидетельствование. И что, у меня кости назад вырастут или что? Что вы издева... ладно, меня, а людей без ног таскают и при этом платят двадцать гривен в месяц. Ни в чем себе не отказываю. Почему это происходит? Почему мать в моем присутствии — это истерика была, я успокаивал женщину. У нее шесть детей, двое своих, четверо усыновленных. Она получает восемь гривен на человека, восемь гривен на ребенка.
Почему это происходит? Вот поэтому, что мы решили, что совесть нашу, семью Романовых, можно уничтожить и без совести жить легче будет. Вспомните [Казимировичи, Юрьевичи], Романовы. Только дому Романовых триста лет было. Пестовали русский народ, сохраняли в нем веру, чистоту сердца.
При царе-батюшке работник получал четырнадцать зарплат: двенадцать годовых, одну пасхальную, одну на Рождество. И если он не пил и пропусков не было, то пятнадцатую на день ангела. Но если он принес справку от священника, [стоящую] справку, видел: рабочий такой-то постился, говел и причастился на Пасху, — он хозяину показывал, хозяин ему зарплату платил на пасхальную. Потом все... Это я пример просто привел. Все было основано на вере. Жизнь наша была верой, и поэтому Россия была впереди планеты всей. И по сей день во многих отраслях еще то, что еще царь-батюшка там накопал на запасах, оно по сей день еще.
К чему я веду? Что я хочу вам сказать? Все, абсолютно все можно пустить в разнос. Любые запасы можно проесть, протащить, уничтожить, [распукать], выкинуть. Я отпевал одного миллионера в России. Он когда-то одессит был бывший, и меня пригласили. [Завещание, он только что отца одной отпевал]. Меня привезли самолетом. Он своей семье оставил семьдесят миллионов евро, семьдесят миллионов. За пять лет они стали нищими людьми. Они все протащили. Представляете себе? Это я не знаю, это...
Я в руках даже не держал. Я же не видел столько. Все богатства духовные можно пустить в разнос. Все то, что мы приобретаем годами. Простой пример: как тяжело научиться утром и вечером молиться. Да, как тяжело запомнить, что, Отче наш, ты взял в рот что-то — Бог тебе все дал, поблагодари. Но достаточно на один день оставить утренние и вечерние молитвы — и нужны годы. Годы, чтобы начать снова. Утром и вечером молюсь. Один день я себя плохо чувствую. «Ну, правильно. Ну, сегодня пропущу. Ну и ладно». Да? Да. Один день воскресенье пропустить — и на следующее воскресенье у нас приглашают в гости, на природу, на шашлык, на уборку, на друзья.
Все, что накоплено тяжелыми трудами, кровавыми духовными мозолями, можно уничтожить в один секунд, в один момент. И мы это потеряли, уничтожили. Кто не читал Шмелева «Лето Господне», почитайте. Там описывается жизнь православного человека, [лицея]. Автобиографические книги почитайте, «Лето Господне». Все было пущено под откос. И вот сейчас, сейчас вот мы стоим здесь, и нам надо все это собирать по новой. И начинается это все с нашего духовного богатства. Что есть духовное богатство? Запоминайте.
Любовь, милосердие, чистота духа, нестяжательность, радость всему и благодарение Бога за все. Вот сие есть духовное богатство, которое ничто не могут у вас отнять, ничто не могут повредить, ничто не могут оставить вас бедными или нищими [именами].
Сегодня у вас у всех день ангела, сегодня вы все именинники. Задумайтесь, что это значит. Это значит, что сегодня надо сесть и вспомнить, перечитать житие святых нашего святого, каждого своего. А кто не знает, так вообще приобрести, почитать.
Кто мой святой был? Что он сделал? Вот я за своего вспоминаю, апостол Андрей Первозванный. Когда он... его вывели, и он говорит: «Я вас прошу только об одной просьбе. Я не достоин умереть на таком кресте, как Бог». И вот этот Андреевский крест. «То есть и вниз с головой меня, пожалуйста». И на него смотрят, [судит]: сумасшедший, что ли? Умирать тяжело будет. И он... они его привязывают. Он говорит: «Быстрее, быстрее». Они говорят: «Ты чего?» Говорит: «Быстрее. Я хочу к Отцу, я хочу к Господу». Те говорят: «Как это? Сумасшедший, что ли?»
Говорит: «Я хочу». Пережить смерть своего Учителя, видеть Его крестные страдания, ощутить позор своего бегства. Столько лет провести в проповеди. Представляете, от Иерусалима до Киева дойти и проповедовать. Кто из нас, вот здесь стоящих, способен сейчас зайти в любое село, в любое мусульманское, болгарское, какое-нибудь, встать посреди площади и говорить: «Я вам сейчас расскажу про Иисуса Христа. Подходите сюда»? Кто способен из нас, здесь стоящих? Это при том, что люди слышали, кто такой Иисус Христос, а те, кто там, и не слышали. В языческие племена, которые считали за радость преподнести вождю обскобленный череп христианина в виде чаши, чтобы он вино пил.
Это считалось приятным подарком. Вот в такое селение кто из нас способен зайти, рассказать о Христе, проповедовать Господа? Жиденькие мы стали, жиденькие. А он смог. Вот так сегодня вспомните жизнь каждого своего святого. Перечтите сегодня жития святых. Вспомните, кто был ваш святой. Попросите его заступиться. Скажи так: «Отче, я не справляюсь сам, мне тяжело. Я чувствую, что я бьюсь, но проигрываю. Дай мне силы, дай мне веры. Помоги мне». Ну, будем молиться.