Воля Божья
Текст проповеди
Подруга, и ты равнодушна к своей подруге. Значит, спроси-ка, чем помочь? Подставь плечо, сходи с ней, сходи с ней на море, развей её, поговори с ней, пускай она выплачется у тебя на жилетку. Настрой её на положительный: мы будем бороться, мы будем драться. Давай! А что это за подруга такая? Я сейчас скажу тебе правду, скажу тебе полное говно. Ну мы ж дружим? Нет, не дружим. Как это мы не дружим? И вот эти рациональные люди, очень такие, знаете, такие знающие, понимающие всё и вся. Вот эти люди — это и есть вот эти такие духовные трупы, которые не живут духом, они живут только телом.
Это очень страшно вообще. Человек рассуждает о жизни следующим образом. Значит. Работа у меня денежная есть? Есть. [Можно перестать.] Сало у меня есть полкило? Есть. Тысяча долларов там прикопано? Прикопано. И не трогайте меня со своей верой, не лезьте ко мне с Богом. Я без Бога прекрасно живу. А почему таким людям с Богом тяжело? Да потому, дорогие мои, что Бог зовёт к покаянию, к мучению, к постоянному очищению души. А ну-ка проверь себя. А ну-ка подумай. А ну, за руку, за язык себя поймай, за мысль себя поймай, останови, критикуй себя.
Что ты сказал, что ты сделал? Ради чего ты это сказал? Ради чего ты это сделал? Зачем эти мучения? А они говорят: «Мы прекрасно и без ваших этих умствований живём».
И человек, когда перестаёт жить духом, да, начинает жить только телом. Как любой труп, распространяя возле себя зловоние и яд или, [как они], миазмы, да, так и этот человек, когда является духовным трупом, тоже вокруг себя распространяет этот цинизм, злобу.
И наша задача — через православие человека вернуть в состояние жизни, чтобы он стал жить духом, не только, как говорится, всё переводил на картошку. У меня была соседка, я её про себя называл картошкой. Вот. Вот, допустим, раздают детям шарики. Зачем? Лучше по полкило картошки бы детям дали. Или там, допустим, у соседки день рождения, и она детям во дворе, ну, в мою юность это было принято, накрывала детский стол. Зачем ты тратишься? Купила бы двадцать, тридцать кило картошки [себе бы дальше]. То есть она всё полностью перевела на картошку. Есть такие люди, [она] на сало, на деньги.
У таких людей всё делится на моё и не моё. И, к сожалению, очень большое количество таких людей воспитала советская власть. Давайте не будем это [с угла] смотреть. Давайте проговорим это про себя.
Отмотать счётчик в советское время — легко. С предприятия что-нибудь спереть — да как с добрым утром. Как это не спереть? Как это не украсть ничего? Металл, дерево, стопку бумаги. Оно же ничьё, оно же ничьё. Чего его, этим самым, человеку? Мне, знаете, по служебной необходимости надо было проехаться по колхозу.
Это даже не ужас. Вы понимаете, это, ну, состояние горя. Вот я заехал в колхоз, где поголовье скота, ферма составляла около двух тысяч голов. Вы себе представляете, это очень много. Две тысячи крупного рогатого скота. Ну, ну представьте, корова, она же как машина. Представьте, две тысячи машин. Вы себе представляете, да, сколько это? Здесь не поместится. Огромные коровники, огромная территория, выпасы, выгулы, дойники, расстойки — ничего. То есть крыши нет, металла нет, всё упало. Что могли — селяне раздолбали на камни, на сараи разобрали. И вот груда мусора или, как в Библии сказано, запустение, темень и запустение.
И такое в каждом селе, оно же ничьё. Из нас воспитывали, из русского хлебопахаря, мужика воспитали человека, который очень хорошо умел воровать и не работать. Ну вот большинство женщин здесь. Ну-ка вспомните советское время. Выйти во время работы, [сделать рынок], поехать там что-то это самое делать.
[А как нашла], наступила перестройка, пожалуйста. Они делали вид, что они нам платят. Мы делали вид, что мы работаем. И вот с таким отношением мы вступили вот в этот мир, который сейчас есть. А сейчас нету общественного ничего. Сейчас всё частное.
Мы не можем по щелчку вот [орнуть пальцы] — раз! — и стать честными людьми. Не бывает так. Если мы всю жизнь едим кефир, в один день отец Андрей придёт, хлопнет пальцами, и мы не будем есть кефир. Мы привыкаем к этому. Мы привыкаем быть вот такими людьми, духовными трупами. Мы не задумываемся о том, что билет в маршрутке может играть какую-то духовную роль у нас в жизни. Ну, проехал я бесплатно, дальше что? Что здесь такого? Билет! Помните, я говорил в прошлый раз, маленький грех. Ну, что здесь такого?
И потом набирается такая мозаика из маленьких грехов. Бес приходит, говорит: «Ну, собирайся, пойдём». Человек говорит: «Как? За что? Я в церковь хожу, причащаюсь, исповедуюсь. Какие у меня грехи? Я не изменяла, не изменяю». И начинаются списки вот эти самые. Вот. Значит, один человек, один человек пришёл ко мне и говорит, это такая, в общем, [я участвую]. Говорит: «Батюшка, я в один день», — а он очень богатый, очень богатый был человек, действительно, и он потерял всё. Осталась у него машина и друг. Всё, больше ничего. Дом, работу, безумное количество капитала.
«Что мне делать?» Я говорю: «Вспомни, кого ты обидел». — «Так кого я обижал? Я только добро людям». — «Вспомни, кого ты обидел». Прошёл месяц, он говорит: «Я могу вас пригласить? Я вот здесь квартиру снимаю». — «Пожалуйста, подойдите». Значит, я зашёл, от прихожей до кухни снизу до уровня человеческой головы вот эти листы, э, эти, в клеточку тетради — всё оклеено. Иванов, Иванов Иван Иванович взял двадцать четыре рубля, не отдал. Там [Айвана Иванова] одолжил, там, значит, не отдал. И вот всё оклеено. Он говорит: «Я как начал вспоминать, шесть общих тетрадей я извёл на то, что оклеил.
Это деньги. И ещё пять, то есть одиннадцать общих тетрадей. Ещё пять — эмоциональные долги, которые я должен людям». Есть физические, есть эмоциональные долги. Девяносто шесть листов — это практически сто листов, э, тетради. Вот представьте себе шестьсот там, пятьсот, шестьсот семьдесят листов и список долгов. И вот он когда это всё оплатил, работать пошёл, всё, всё, всё вернулось на свои места, всё стало на свои места. И у нас такого тоже на одну тетрадочку бы набралось. Не имеются в виду финансовые. Там толкнул человека, там в спину что-то сказал, там это, тут же, оно, тут же забыл.
И вот потом человек, который ходит в церковь, свечки ставит, говорит: «Батюшка, а что же случилось у меня в жизни? Вот моя жизнь, которую я считал тёмной полосой, а вот моя жизнь, которая стала ещё хуже». То было не тёмное, то была светлая полоса. Как же так произошло? Торговля обрезала в один день, э, дома скандалы, шум, банки — всё в один день случилось. Почему?
А потому, дорогие мои, что Ангелу-хранителю надоело ждать. Сколько можно брать в долг? Сколько можно выбирать? Рано или поздно надо отдавать долги. И если мы не можем научиться следить за проявлением своей души, там толкнул, сказал и ещё там что-то, да, надо научиться следить за проявлением своей злобы. Если не можем источать добро, так давайте хоть перестанем источать зло. Это не так легко, как кажется. На самом деле это тяжёлая работа. И она, понимаете, в чём пакость эта работа, — в мелочах, в мелочах. Мелочи, нюансы. Вот, допустим, я вам отслужил.
Вы видели только что картину, зашли люди. А когда вы приезжаете в Ватикан, ну, в Италии Ватикан, вот, это ж отдельное государство, там вход, отдельная валюта своя, там всё. В шортах туда не пускают. И хоть головой об стену бей, не зайдёшь ты туда в шортах ни под каким видом. Там, почему я это знаю? Русские придумали этот бизнес. Они стоят и прямо в Ватикане продают штаны по сто долларов, по восемьдесят долларов. Совершенно фантастическая эта... Именно русские стоят. Это русский бизнес. А куда уже денешься? Вот ты уже приехал в Ватикан за тридцать километров.
Нет штанчиков. А вот у нас за восемьдесят долларов штанчики есть. Ну и русские, понимаете. Ну, это наше жульничество, понимаете, всё это. Вот сказал, вот зашёл сейчас в шортах. Ну что он такого сделал? Ну, зашёл в шортах, а бес уже черканул. Так, пошли дальше. Там посмотрел, вот женщина идёт, такая форма у неё, юбочка коротенькая. Ой-ой-ой! А бес: «А, женщина, так, блудница, так». И начинается вот это вот всё. А человек подумал: всё, и забыл. Пошёл дальше. Нет этого всего, он не помнит всего этого, что там произошло. И человек за собой видит только глобальные грехи.
Вот я изменил жене. Это вот так грех. А то, что ты Васе рассказал, и Вася тоже начал изменять, ты не помнишь? А то, что ты других подбил на осуждение, на раздражение, на гнев, ты не помнишь? А бес всё помнит. Бес всё записал. Я рассказывал когда-то, вот такой человеку сон приснился, когда человек уже жизнь прожил, ему там шестьдесят, семьдесят лет. И он говорит: «Господи, вот я всё уже исповедовал, всё исповедовал. Я уже так прошёлся по всем тончайшим грехам, какие только возможны. Уже все трактаты. Покажи мне, сколько у меня ещё осталось».
Ну, значит, сон ему снится. Заходят они — огромное здание такое. И он, значит, идёт, и впереди Ангел его идёт, и, значит, свитки с пола до потолка. Ангел: «Идём, идём. Нет, здесь не останавливайся. Идём дальше». Тот идёт, идёт, идёт. «Нет, здесь тоже не останавливайся». Всё. Идут они, идут. «Не, и это ещё не наша остановка». Тот уже устал. Они уже, говорит ему: «Я уже, я уже не могу, я устал». И он его наконец-то довёл. Лежит один свиточек. Тот говорит: «О, один свиточек у меня». — «Не, — говорит, — это просто не поместился в те.
Вот это всё, это твои, что мы мимо проходили, а это просто уже не впихивать, [нельзя впихую], так мы его отдельно положили. Это всё, — говорит, — твоё». Каждый день, когда вот один человек, старец с бесом схватился такой, говорит, его ученика он мучил: «До каких пор ты будешь мучить моего ученика?» Бес говорит: «А при чём здесь твой ученик? Я прихожу абсолютно к каждому каждый день, абсолютно к каждому и каждый день. К кому — мяско в пост, к кому — матом в маршруточке послать, к кому — соседка на ковёр плюнула, кому — давай, давай, давай, щас мы ей как скажем, так что знаешь прямо, это, щас мы как...
Ну куда, мне на маршрутку там на ногу наступил. Да я щас, да. Давай, давай, давай. Ну что, давай. Что писать? Давай, давай, давай». Он все малейшие нюансы нашей души записывает. Почему же мы их не видим? Почему мы не чувствуем этого всего? Потому что мы, дорогие мои, заняты собой.
Вот я всегда привожу один и тот же пример, и работает, сколько я на проповедях ни говорил, железно. Вспомните, четверг — водоосвящение, когда мы святим воду, да? И вот я, когда окунаю крест и капаю в бутылочку, и каждый смотрит, за чьей бутылочкой? Исключительно за своей. В мою капнули — о, всё, ну я могу отвернуться, мне уже не… а что в другие, мне не интересно. Вот в мою. О, кап… о, всё, вкапал, всё, я вижу. Нет? Да. Просто чепуха. Чеп… вот. И каждый раз я на проповеди говорю, и каждый раз мы следим только за своей.
А теперь перенесите пример с бутылочкой на повседневный мир. Мы, когда на Привоз идём, мы чего ищем? Того, что нам нравится. Вот эту ягодку я не буду брать, она какая-то. А вот эту я возьму. Ну, она дороже вполовину. Ну и что? Ничего. А кто-нибудь из вас подумал хоть раз, что с той суммы, которую вы выделяете на Привоз, хотя бы пятьдесят копеек надо отдать нищему? Кто-нибудь подумал, что вот человек, неважно, по каким мотивам он оказался, пьяница он, алкоголик, пропил свой дом, что он смотрит на это всё, и ему хочется такую же самую пригоршню этой черешни?
А он не может себе это позволить. Кто-нибудь из вас подумал, что человек, одетый в лохмотья, выкинут из нашей жизни? Он не может зайти никуда, он умрёт под рестораном, а ему стакана воды никто не вынесет. Да там какой-то сдох от лохмотьев. А кто его выкинул, китайцы? Нет, мы выкинули. Вот они, во, мы здесь стоим. И никто из нас не, не, не удивится, наверное, когда бес скажет: «А помнишь, на твоём, на твоих глазах человек умирал, а ты не подошла, не подошёл. А вот, смотри, записано такого-то числа. Вот оно.
А помнишь, пьяница лежал, а ты в него чуть не плюнул, там это самое. Вот, напился». А сколько они слышат от нас? Иди работай, бывай здоровый. Иди отсюда. Сколько они от нас такое слыхали? Постоянно. И вот оно так день за днём, день за днём. И наступает момент, когда кроме души начинает умирать тело. И человек говорит: «Батюшка, что случилось со мной?» Там фурункулы какие-то, болезни, язвы, вши. У человека занозу вставили, то есть он занозил палец, вынули, всё нормально. Он через пять минут забыл. У меня палец гниёт, у меня ещё что-то.
Почему так происходит? Потому что грехи переполнили чашу терпения. То есть определённое количество [львов], вот как во сне этому человеку явилось, да. Вот можно там тысячу свитков положить. Тысяча первый набрался — оп! — и покойник.
Вот, дорогие мои, о чём сегодня [мы с тобой, Иоанне]. О том, что мы с вами, даже не подразумевая об этом, каждый день идём к состоянию духовного трупа. Каждый день, говоря о том, что есть большие грехи и маленькие, это мы говорим на прошлой проповеди, каждый день стремимся к удовлетворению своего хотения и желания.
Усиленно забываем добро. Перестаём его помнить, культивируем зло. Когда-то я читал вам, я могу ещё раз прочесть, это совершенно потрясающая проповедь, сказанная на съезде. Это пастор был баптистский. Он очень интересно сказал. Вы знаете, мне всегда нравится. Он вышел, и причём, что интересно, его пытались исключить из этой церкви. Вот сказать, что он недостойного поведения и так далее, и тому подобное. Но он… то, что я вам сейчас скажу, та проповедь, которую я вам сейчас скажу, она, наверное… «Я посмотрел, чем вы здесь занимаетесь», — вот он этим баптистским пасторам говорит.
«Послушал то, что вы говорите. Вот я вам сейчас, что вам скажу. Что бы я сделал, что бы я сделал, если бы я был сатаной? Вот что бы я сделал? Я вам скажу. Я бы легализовал нарко… наркотики, я бы разрешил продажу лёгких наркотиков. Я бы продавал их в школах детям.
Я бы поссорил родителей с детьми, разрешил подавать в суд друг на друга. Я бы уничтожал родственные связи. Я бы узаконил проституцию. Я бы разрешил убийства. Я бы оправдывал воров. Я бы разрешал людям делать всё, что они хотят. Ведь я сатана. Я бы поссорил людей между собой. Я бы разделил их по нациям. Я бы разделил их по верам. Я бы разделил их по цвету кожи, по разрезу глаз. Я бы перемешал и перетасовал их между собой. Я бы заставил их ненавидеть друг друга.
Я бы разрешил людям прерывать жизни, легализовал аборты, уничтожил бы жизнь человека». Вот эта эвтаназия, то, что вот мы обсуждали. «Я бы разрешил людям поклоняться только себе. Я бы подогревал злобу, я бы поставлял оружие во все страны мира. Я бы малолетним подросткам про… под… отдавал травматическое оружие. Я бы разрешил убийства, я бы надсмеялся над любовью матери над детьми.
Я бы разрешил однополые браки. Я бы попрал все нормы морали. Я бы заставил людей думать, что никого нету. Я бы смеялся над всеми верами. Я бы узаконил грех в любом его проявлении. То есть то, что происходит и так в мире без моего участия». Подумайте, как сказано.
Мы уничтожаем то единственное, что нас между собой связывает. А связывает нас вот это то чувство одно, которое в нашем лживом мире можно назвать эталоном чистоты. Это любовь. Да, можно заставить себя пожалеть человека, можно заставить себя разгневаться на человека, можно заставить себя уважать человека, но заставить полюбить невозможно. Это благословение от Бога такое. Это единственное чистое чувство, которое у нас осталось.
Мы можем переспать с человеком, но заставить себя полюбить человека мы не можем. И вот это чувство мы в себе уничтожаем. Нет, Господи, я сам справлюсь с тем, что происходит в моей жизни. Вы мне не указывай, Господи, как мне жить. На самом деле быть злым лучше, быть злым лучше. Добрый человек — об него все ноги вытирают. А добрый человек — это человек слабый. Добрый человек — это человек, которого можно толкнуть, обидеть, оскорбить. А злым быть хорошо. Ты злой, плюнул, ударил, а тебе ничего нет. Как мне один человек сказал, говорит: только первый раз ударить человека сложно, а потом так [только слово] попёрло: бах жене, бах дочери, бах соседу.
Даже если в ответ получаешь, всё равно. И ты чувствуешь эту злобу, это упоение. Я сильнее вас, вы ничтожество, а я вот он какой из себя вырос. И вот этот человек, который мне вот это рассказывал, как он бил свою жену, детей: наступил момент, когда пришёл мой сын, восемнадцать лет, и таких мне звездюлей дал. Зубы мне повыбивал, рёбра попереломал. Ну, там спортом парень занимался. То есть тут же бес записал: сын побил папу, уже и сына запачкал в своём грязи в этой. Но потом они помирились, там уже он другим человеком стал.
Так он говорит: насколько тупость входит [в потный мозг], что тебе, чтоб твой сын тебе оплеух надавал, чтобы ты понял, что ты что-то делаешь не так. А когда бывают ситуации, когда некому этих оплеух дать, некому, вот некому дать по мордасам пару раз. И что из человека получается? Сколько мы таких видели самодуров, начальников, начальниц, людей невменяемых.
Которые издеваются над, над, над нами, потому что он начальник. А ты дурак, а я старше. А вы будете делать то, что я вам скажу. Сколько мы знаем наших соседок, знакомых, сотрудников по работе, людей, которые: «Ой, ой, ой, только не трогай, вот только его не трогай, или её, не заводи с ней разговор. Сейчас такое будет. Крик, не трогай. Скажи да и уйди. Не тронь». Сколько у нас таких вокруг? Масса. А почему же мы позволяем людям умирать в этом всём? А ну, выволоките её в кабинет. А ну, посадите.
Нет, ты замолчишь и послушай, что мы тебе скажем. Почему мы человеку не можем вот эту пару раз, может быть, духовно по мордасам дать? А пусть, не трогай его, и не надо. Я занят собой, мне до себя. А вот что человек умирает, а может, человек не видит этого всего. Как правило, это так и получается. И наступает момент, когда Господь терпит, терпит. Потом так — оп, и человек вот этот вот, знаете, черепаха, а не человек, приходит в храм: батюшка, спасите, помогите. Всё, плохо. Горе. У меня умерли. Ко мне пришла женщина.
Вот женщина, шестнадцать похорон за год, шестнадцать похорон за год. Папа, мама, дети, муж, внуки. Никого не осталось, никого. Она говорит: «Я даже уже плакать устала. Я чёрное не снимаю. Я устала плакать. Кто ещё? Всё, больше у меня никого не осталось».
Почему мы позволяем себе уничтожать эту любовь между нами? Вспомните, я вот всегда привожу [стаю] в пример. Постучаться к соседке, взять полбуханки хлеба. Это нормально было, это норма была. Почему нам не было плевать, когда малолетка вот такой идёт с сигаретами, — он за ухо. Где родители сейчас? Нет, пошли. Папа ещё по жопе дал. Почему нам не было? А сейчас идёт. Ой, не трогай его, он сейчас ещё матом ругает. Ой, не трогай его. Когда ко мне приводят мальчиков двенадцати лет, которые полихлорвинил нюхают, и в шестнадцать они дебилы, потому что он выжигает подкорку головного мозга.
Он, он не соображает ничего. Всё. Три года он нюхал клей. Всё, он дебил. А нам плевать на это всё. Почему в аптеках детям, которые пьют вот эти кодеиносодержащие таблетки, водичку держат, чтобы они запивали? Потому что пятьдесят таблеток тяжело проглотить. Детям в двенадцать лет продают кодеин. Не, все, все знают. Не, все знают. Вот кто здесь стоит, мы знаем, что есть дети-наркоманы, что есть четырнадцатилетние проститутки, мы все это знаем. Только как-то...
[А что это меня полезно?] А зачем оно мне надо? У меня же свои проблемы. Думая, либо по глупости своей, либо ещё почему-то ошибочно, что этот трамвай, он всех переехал, а нас он, да, объедет. И с нами ничего подобного не случится. Ни с нашими детьми. Так люди делают, [чу-чу-чу], вот это да, вот это? Ни с нашими племянницами, ни с нашими внуками, не дай Бог. Что вы, нет, это с кем угодно. Не, ну что вы, что я не знаю воспитания, что вы мне рассказываете? И потом вот это вот приходит и говорит: батюшка, как получилось, что она в пятнадцать лет в готы пошла и кошек на кладбище режет?
Это домашний ребёнок, вот он. Как получилось? В моей школе, когда два подростка в шестнадцать лет зарезали техничку, нанеся ей около ста ножевых ранений, ста, на всю длину ножа, она умерла на тридцатом, а они её долбили. Домашние дети, домашние, пятёрки везде, отличники. Как же получилось?
Почему мы отворачиваемся, считая нормой, когда девочки в четырнадцать лет выходят на панель? Кто из вас, стоящих здесь, подошёл и попытался что-то им предложить, помочь, а? Никто. Запой наркотический, алкогольный помолодели на пятнадцать лет. Ко мне приводят мальчиков, которые в пятнадцать лет, у них трёх-, четырёхлетний запой, они пьют, хлещут с двенадцати лет.
Откуда это всё взялось? Как этот бес прокрался в нашу жизнь? А я вам скажу как. Мы ему открыли двери. По-другому не получается. Власть бесы имеют, только если мы двери откроем.
А он же сзади стоит. Отвернулась от нищего, отвернулась от человека, который просил помощи. Равнодушная или равнодушный, плюёт на всё это. Бесы же всё записывают, он же списочек уже. Так что случилось? Как же это всё изменить? Не надо сражаться за весь мир, не надо. Весь мир — это очень много. Весь, на весь мир нас не хватит.
Была такая замечательная женщина, я вот часто привожу её в пример, мать Тереза. Она мир не спасала, она вообще ничем не занималась из вот этих вот великих, великих проектов. Она просто пошла туда, где нужна была помощь, и трудилась, и всё. И когда она умерла — Калькутта, это город, который славится пантеонами богов, и чуть не каждый квартал имеет своего бога, и христианство там в принципе затерялось, — так вот, Калькутта встала, потому что вся Калькутта хотела мать Терезу понести на руках. Был нерабочий день.
Как святой Николай Японский приехал в Японию, не зная ни языка, не имея ни денег, добился того, что император сказал: «Велик Бог христианский». И разрешил постройку огромного, по меркам Японии, православного храма, когда человек подмял всю страну под себя. Один человек способен на многое, а от нас требуется навести порядок хотя бы в нашем подъезде. Не надо брать весь микрорайон: в нашем подъезде курит ребёнок. Иди сюда, сынок. Что с тобой случилось? Ну ты же понимаешь, что это плохо. К маме сходи, к папе. Я вас сразу хочу предупредить: вам плюнут в лицо, вас пошлют куда подальше.
Вам расскажут, что не суйте не в своё дело. Это всё будет. Но если из десяти человек, к которым вы придёте, вы спасёте одну душу, скажете: «Что-то я сегодня не то делаю», считайте, вы не зря свою жизнь прожили и уже умирать можно. Одну! Одну. Не надо всё человечество. Но мы предпочитаем рассуждать о том, как пали нравы молодёжи, вместо того чтобы закатать рукава и что-то сделать. Это же легче говорить: «Ай, ай, ай, а в наше время, вы знаете, такого не было. Мы, так сказать, получше были. Да! А не ой, как сейчас [распутена]».
И? Ну, [распутенная] молодёжь — и? Ну, всё, на этом мы и это самое. Мы считаем всё, что придумывает сейчас молодёжь, это, знаете, такая помесь шизофрении какой-то. А кто из нас вник в то, что они сейчас делают? Кто из вас знает, кто такие аниме?
Кто слышал про Наруто Узумаки? Чем они занимаются? Что они смотрят, что они делают, что они нюхают? Кто из вас [слекал]? Ой, это... И вот это «ой» уничтожает нас с вами. Потому что когда они вырастут, они по щелчку пальца нормальными людьми не станут, они станут такими же духовными трупами, которые переступят через мать, которые через отца переступят, которые не будут иметь никаких моральных принципов. Взагалі, як кажуть на украинській мові, вообще.
Нету никаких моральных принципов. Есть я, и всё, весь мир для меня, и вокруг меня мир крутится, и мне подайте то, что я хочу. А нет, так я могу и ножиком, а я могу и пистолетом, я и по мордасам могу дать, потому что мне хочется того, что я хочу. Сколько таких исповедей я в тюрьме понаслушался, сколько люди калечили жизнь себе, окружающим, детям, уничтожали своё будущее. Потому что я хочу и мне подайте. А хочет человек, духовный труп, как правило, всё, что касается, знаете, ниже пояса: пожрать, поспать и размножаться.
Всё. И вот сколько людей в тюрьме, вот я помню, ребята каялись, говорит: «Господи, какой я дурак был, кошмар, всё». Я прихожу, а у него второй срок. Я говорю: «Ну что, голубчик мой?» — «Ой, кошмар, какой я дурак был». Прихожу через полгода, а он третий раз сюда. Я говорю: «Ты либо любишь тюрьму, либо у тебя что-то с мозгами». Одна и та же статья, и три ходки. И каждый раз втыкаешься, что ты дурак.
И вот когда я ему это сказал, он мне, знаете, что сказал? Говорит: «А кто мне помог? Я вышел — ни на работу, ни руки подать, никто». Говорит: «Пришёл», — а он пальчиком водит, говорит: «Как же я вам, — говорит, — шланг доверю? Вы ж вор», — говорит. Дворником устроился. «Идите отседова, — говорит. — Я, — говорит, — ничем не могу вам помочь. Вы шланг ещё сопрёте, — говорит. — Как я вас могу устроить?» Это мы, это мы выгнали, это мы его на второй и третий срок толкнули. Никто-то. Кто храм Христа Спасителя разрушал?
Кто вчера там на коленях стоял? Правильно? Или что, за три-четыре месяца коммунисты смогли родить какое-то новое поколение безбожников, которые перековались и вдруг стали нехристями? У нас было девяносто четыре процента верующего населения, девяносто четыре! Так кто расстреливал священников? Кто разрушивал храмы? Кто? Вот эти духовные трупы. Человек, который перестал жить душой и телом, а стал жить только телом.
И пословицы какие потом придумали в период жизни: всё, живём только раз. Ничего страшного, все такие грешные, не я один грешный. Давай. И вот мы оказались сегодня на этом окопе. Каждый по своим проблемам, каждый по своим болям и недостаткам.
Но продолжаем требовать своё. «Не как я хочу, Господи, а как Твоя святая воля». Ведь это не так сложно произнести. Давайте все вместе попробуем, а? Давайте. «Господи, не как я хочу, но как Твоя святая воля». Правда, не сложно? Правда, не сложно.
Ничего здесь фантастического нет. И вот эти слова — это есть та самая таблетка от духовного трупа. Принимайте её три раза в день до конца своей жизни, и вы никогда не станете духовным трупом. Вы можете стать плохим христианином или плохой христианкой. Вы можете впасть в самые разнузданные грехи, но вы никогда не станете духовным трупом, потому что во всём будете полагаться на волю Божию. Во всём. И в этой жизни, и в той. Ну, будем молиться.