Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

Бачити чужий біль

34:59 · Любов і милосердя до ближнього

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

Сегодня вы слышали историю Евангелия, где один царь попросил своих должников вернуть ему деньги. История была давнишняя, поэтому всё измеряется в талантах. Или золотая мера. И один из должников, как сказал евангелист, «должный ему тьму пенязь». Тьма — это, ну, очень много по меркам евангелиста. Мы сейчас не будем выяснять, сколько. Короче, очень много. Тьма — это по-славянски много. Он говорит: «Знаешь, у меня сейчас денег нет. Я тебе как-нибудь отдам». Ну, царь человек был суровый, всех этих «как-нибудь» он не понимал. И он, значит, ему говорит так. А закон был такой: не может должник отдать — продаём, что ему принадлежит.

Там, скотину, дом, жену в рабство, детей, его в тюрьму садят. Ну, то есть всё продаётся и возвращается долг. И царь говорит: «Так, продать его дом, продать его овец, коз, там, чё». Ну, тот как услышал — в ноги упал. «Пожалей, не продавай. Я, вот, там, так сказать, потружусь, подзаработаю». И так он тронул сердце, значит, правителя своей мольбой, что тот говорит: «Ну ладно, собственно, мне эти деньги, это самое… Я тебе прощаю».

Ну, все мы когда-либо, так сказать, брали в долг. Может, напомню, сейчас кредиты. Представляете, приходите вы в банк, там, думаете: «Мама моя, где же взять эти проценты?» Всё. Банк говорит: «Знаете, вот мы на вас посмотрели и решили вам всё простить», а? О, такое было бы сейчас нам всем облегчение. А представьте себе, ему взять неоткуда. И царь… Это с банком можно судиться, с царём ты судиться же не будешь. Царь скажет башку отрубить — отрубят башку, и всё. И царь ему прощает. И вот он выходит из царского дворца, этот должник, обрадованный такой, замечательный такой.

Солнце светит, птички поют. И видит должника, который ему должен, а должен ему две монеты. Две монеты. Он его хватает за горло, говорит: «Отдай мне немедленно долг». А всё это происходит под окнами царя. «Отдай мне». Тот говорит: «Ну, слушай, — говорит, — ну, нету у меня сейчас». Говорит: «Ничего не знаю. Сейчас твою жену продадим в рабство, твоих детей мне на поле, [кось под дождь], всё. Поубиваю всех. Отдай мне две монеты». И вот царь, он слышит это всё и говорит: «Я тебе только что сумму тысячи простил. Ты человека готов убить за две монеты».

Вот такая притча сегодня в Евангелии была. Казалось бы, ну к нам она какое отношение имеет? То ли по своему жестокосердию, то ли по своей глупости, то ли ещё по каким-либо вещам мы не видим того, что Господь прощает нам. А или не хотим видеть. Да? Или нас это устраивает. Нас это, скорее всего, устраивает.

Приходит человек, плачет, молится: «Господи, помоги, спаси, избавь, сохрани. Такие у нас тяжёлые моменты, у нас всё тяжело». Потом момент решился. Человек говорит: «А! Как я решил, а? Молодец». Ему говорят: «Ну как же ты? Ведь Господь помог тебе решить». «Не, не, не, не, вы сюда Бога не вмешивайте.

Господь же не явился с ангелами. Значит, я решил, всё». И вот эта глупость наша, она в нас живёт. Мы не видим того, что Господь делает для нас. Не хотим видеть.

А так лучше. Вспомните нашу обычную жизнь. Заботу о себе мы воспринимаем как должное. Вот у меня было два молодых человека, два друга старинных, и они поссорились. Но из-за чего — это другой разговор. Но поссорились вдрызг, так что чуть не поубивали друг друга. Там и милиция была, и всё. Пришли ко мне, говорят: «Батюшка, что мы только ни делали. И, там, пытались и, там, мириться, и к бабкам ходили, и нам на яйцах нам выкатывали, и всё. Мы дружим двадцать восемь лет. Всё прошли. И Афган прошли, и войну прошли, и стреляли в нас, даже нас ранили в одну и ту же ногу.

Вот. И семьями мы дружим, и дети. Ну, всё, старинные два друга, не разлей вода. И такие, и так поссорились, что убить готовы друг друга. Вот просто удушить. Что нам делать?» [Я у есть] средство вам помочь. Я… Они говорят: «Мы на любое пойдём, это для нас жизнь, это не ш… не шутки и не, не какая-то блажь, а это для нас жизнь». Что нам делать? Я говорю, значит, нужна двухкомнатная квартира, две комнаты квартиры. Я их там поселяю: в одной комнате одного, в другой другого. Я говорю: «Вы по очереди друг другу утром будете делать завтрак».

Он сказал: «Ну что здесь? Ну, чай вскипятишь да бутерброды порезать. Что тут это самое?» Значит, и вот прошёл день, второй, третий, там, по-моему, дней десять прошло. Прихожу, они чуть не плачут оба. Просто слёзы льются у обоих. Говорит: «Мы, — говорит, — лучше бы к вам не приходили. Так, — говорит, — вы нас, — говорит, — это самое, искусили». Я говорю: «Чем же я вас искусил?» «Он мне, — говорит, — колбасы не докладывает в бутерброд», а тот говорит: «А он мне чая ложку не доложил».

«Я ему на следующий раз тоже не доложил». «А он мне вообще без колбасы хлеб принёс». Посмотрите, чепуха. Говорить не о чем. Бутерброд — обычный кусок хлеба с колбасой. И то вы не способны принести его в жертву. Людей, ребят-то мы помирили, ребят-то мы помирили. А как часто происходит это в нашей жизни? Ну, давайте вспомним простой вариант, как мы выбираем нашему ближнему подарки. Ну, там на работе начальник, или там двоюродный брат, или какая-то сноха, деверь, тесть, там, ну, кому-то мы выбираем подарки.

Ну, давайте. Как выбираем? «Вот слушайте, чашка — и три рубля, и подарок приличный. Да? И недорого, и это самое». «А давай вот это?» «Нет, дорого, это рублей двадцать. Нет, что ты, что, зачем это надо? А такое, чтобы и оригинальное, и за три рубля». А? Нет? Да. Вот так мы выбираем. Вот так мы любим окружающих.

Естественной является только забота обо мне. Я же не хочу её проявлять ни к кому. Мне никто не нужен. Как мы общаемся с Богом? Зачем мы приходим в святую Матерь-Церковь? Я говорю это чуть ли не каждую проповедь. Дай!

Дай. Пришёл человек. «Батюшка, — говорит, — проблема у меня. Заболел». Ну, там какая-то у него болезнь, там, я не знаю, он называл, там, не буду вам рассказывать. Заболел. «Ну?» — «Я, — говорит, — в первый раз в церковь пришёл. Что, что мне делать?» Я говорю: «Зачем ты пришёл?» «Ну как? Ну, там, я у бабки был, у иглоукалывателя был, змеиным ядом растирался. Ну, думаю, в церковь схожу. Не помешает». Я говорю: «Уходи. Жил ты без нас сорок лет и дальше проживёшь». «Как так, — говорит, — уходить? Почему уходить?»

Я говорю: «Зачем Бог тебе нужен? Только для того, чтобы когда тебе плохо? А где ты был, когда тебе было хорошо?» Бог — это не скорая помощь под названием ноль десять. Позвоните, когда вам плохо. Нет, дорогие мои. Господь Бог — это Создатель, Отец.

Как обидно отцу слышать от своих детей «дай» и ни одного «на». Что в последний раз мы приносили Богу, а? Что нужно Господу? Может, бриллиант? Может, золото? Да, золото красиво. Ему тоже не надо. А что ж надо? Что мы можем Богу принести? Совершенно, умничка, молодец. Мы можем Богу принести то, что Он проявляет к нам. Любовь и терпение. Он про… Он терпит, Он терпит. Вот если так судить, вот так сейчас взять землю, да? Даже не надо землю, православных только взять и вот так всех на суд Божий. Ну, сколько нас останется?

Ну, сколько суд Божий пройдёт, а? Ну, боюсь-то. Ведь если бы по правде Божьей, да за один Беслан, за детей этих расстрелянных [в угли, в полотне из публики превратить]. А Чечня, Кавказ, там, это уже я не говорю, зачем сейчас об этом говорить. А, спросите: «Ничего, они покаются, они одумаются, они придут в себя». Кто придёт в себя? Мы придём в себя?

Да до тех пор, пока нам плита бетонная на голову не упадёт, мы же не чухаемся. Нет, так должно быть. Это нормально, это норма. Всё хорошо. «Батюшка, у меня началась чёрная полоса».

Я говорю: «Поздравляю», — если честно. «Так вы давайте что-нибудь сделайте с этим». Я говорю: «Ну, купи рулон туалетной бумаги, и будет у тебя белая полоса». Что, при чём здесь церковь к тому, что у нас чёрная полоса? А когда была белая полоса, ты где был? Ты жил своей жизнью?

Живи с чёрной полосой своей жизни. Сколь обидно родителю слышать от своего ребёнка только просьбу потребления. Ничего не надо. Мне неинтересно с тобой общаться, папа. Мне неинтересно, кто ты, что ты и чем ты живёшь. Денег дай, должность дай, машину дай. Вот это мне дай, и всё. И не тронь: я тебя не трону, ты меня не тронь, и всё. Живи своей жизнью. Позорище какое, а!

Тарелку борща, кусок хлеба нам дают — и большое спасибо. А в гости мы приходим — хозяйка какую-то чепуху сделает под названием какой-то там салат, так мы три часа дифирамбы поём. «Ой, как у вас замечательно! И какой дом, и какой салат. И ай-яй-яй, и муж у вас умница, и дети необыкновенные. И вообще мир не видел, свет не знал».

Господь Бог жизнь нам дал, терпит нашу… чуть не сорвалось с языка что. Мерзость нашу терпит, гной наш вот этот вот, который мы называем отношением к людям. Терпит. Почему? Потому что ну вдруг, видишь, ну он опомнится, ну он покается, ну он придёт в себя, ну она перестанет. Ну она, ну, ну, ну вот, ну подожди, ну вот, вот, вот сейчас, вот сейчас.

А этого не происходит. Почему? Единственное, чем мы заняты, — это мы сами. Наша персона стоит в центре Вселенной, и мы не хотим её никуда. А зачем? Да. Когда у нас болит пальчик, это самая страшная боль на свете. Ни у кого так, только у нас болит. Когда у нас проблема, у нас это проблема. А у вас это что? Что у вас? А вот у нас да, ой, у нас это очень, очень, очень проблемно. А у вас так, так. Мы стали использовать Господа в своих нуждах.

Посмотрите, как часто мы приходим к Богу, ну, скажем так, с потребительскими вопросами. На десять просительных молебнов мы служим один благодарственный, один, один. Где-то, считайте, в общем, как бы. Ну а что?

Бог для того и есть, чтобы мы Его о чём-то просили всё время. Да, идея о том, чтобы самому сдвинуться хоть на миллиметр, совершенствоваться, измениться, стать лучше, милосерднее, добрее… Не, ну а зачем? Как-то вот, я вот говорил, отец Иона с такой грустью сказал как-то: «Легче, — говорит, — Иону ногами пнуть, чем самому попоститься, помолиться, ответ от Бога получить». Я, вы знаете, для меня был очень характерный случай. Мне тогда было лет пятнадцать. Я жил у отца Ионы. Ну, что-то вроде, там, помогал ему там. У него тогда уже ноги больные были.

И вот комната, если вы знаете, он принимает вот слева, принимал, я сейчас не знаю, слева от входа такая, [от самого телеги]. Ну, там, я не знаю, ну, ком… ну, там, ну, три шага в ширину, пять шагов в длину. И там не то что дышать нечем, там, ну, я не знаю, ну, вот комнатушечка одна вот такая вот. И туда человек десять зашло. Ну, там стоять негде. Бедный отец Иона дышать… Он уже сел. Смотрю, бледный уже, воздух хватает ртом, мокрый. Ну, стоят. Ну, он пожилой человек уже тогда был.

Я говорю громко, да, голос у меня громкий: «Миряне, миряне, отойдите, отец Иона сейчас в обморок упадёт». На миллиметр никто не сдвинулся. И у всех в глазах было одно и то же: меня пусть не спихнут, а вот эти, которые сзади, пусть отхлынут. «А я уж, я уж в очереди стоял. Я, — говорит, — в очереди стоял, мне положено два мешка картошки».

Смотрю, старик начинает заваливаться на аналой [к Иванне] вот так вот. Ну, я тогда крупный был мальчик, я и так всех повыпихивал. Подходит женщина эта самая, мне в лоб [голову]: «Я четвёртая стояла, запишите». И то же самое у нас к Богу. То же са… ничем не отличается. То же самое. Дай то, что я хочу сейчас.

Я ещё раз повторю, Бог — это не, не служба спасения, нет, немножко другая, а, ипостась. Бог — это любовь. Вот одна сплошная любовь, без рук, без глаз, без всего, которая создаёт и любит. Люди говорят: «Вот его Бог наказал». За такие вещи надо язык отрезать. Бог никогда никого не наказывает. Наказываем мы себя сами. Бог не может никого наказать. Он есть любовь.

Как часто я слышу одни и те же вопросы приблизительно такого характера и типа. А, вот как же так, батюшка? Вот у нас на первом этаже такой негодяй живёт, у него денег столько много. Мерзавец, пьёт водку, по девкам ходит, негодяй. А мы так тяжело работаем. Почему же у нас нету денег, машины «Мерседес»?

А, в Евангелии также есть такое повествование, ну, оно очень такое знаковое. А, как в храм зашли два человека. Ну, представьте себе, да, два человека заходят в храм. Один из них налоговый инспектор, мытарь по-, а, иудейски, обычный налоговый инспектор. Но ситуация в том, что если наш налоговый инспектор, а, из той части, которую ложит себе в карман, часть ещё отдаёт государству, то их налоговый инспектор отдавал это всё Римской империи, которая оккупировала тогда Иудею. А второй был, а, фарисей. А, это такой, знаете, благополучный, а, ну, нельзя сказать — батюшка, нет, это не священник был.

Это член секты фарисеев. А, секта была знаменита тем, что делала всё напоказ. То есть вот даже когда был пост, они белили лицо мукой, чтобы было видно, что они постятся. Особая походка у них была, особая одежда, особый разговор. Если они подавали милостыню, они делали это так, что три квартала вправо и три квартала влево об этом слышали. Они кричали очень громко об этом. И вот фарисей, фарисей, богатый человек, став вот посреди храма и обращаясь к Господу, говорит так: «Спасибо, Боже, у меня всё хорошо. Я богатый человек, я имею заработок, я пощусь, как Ты заповедовал, а, подаю милостыню.

Да, да. В храм хожу, как положено. Я строго соблюдаю закон. Я не разбойник, не прелюбодей, не вор. В общем, я хороший человек. А вот этот вот, вот этот вот, который при входе стоит, мытарь, вот этот вот, он нас обдирает. Хорошо, что я вот не такой человек, как вот этот негодяй».

А мытарь стоял у входа в храм. А, в чём тут нюанс? Нюанс в том, что у входа в храм стояли, а, люди наказанные, люди, которые, м, каялись, которых, ну, либо выгнали из храма, либо какой-то грех они совершили. Ну, они не могли зайти в храм, они там стояли. И он ничего не говорил Богу. Он бил себя в грудь кулаком вот так и говорил: «Господи, прости меня, грешного». И, как пишет святой евангелист, глаз не смея поднять на Бога. И вот Господь говорит: «Истинно говорю вам:

он вышел оправданным, а вот этот вот вышел обвинённым». Почему? Ну почему? Потому же, почему, мы с вами говорили. Я в центре Вселенной. Ни одно упоминание о своих грехах. Ничего во мне плохого нет. Я хороший человек. Как часто мы это слышим. Как часто я слышу это всё на исповеди.

«Ну, в чём ты каешься?» «Ну как, батюшка, знаете… Так. В общем, тут всё. Не убивал, не резал. Ну, там, может, мысли какие-то. Ну, там какие-то, может быть, взгляды. А так я хороший человек, замечательный, прекрасный».

Сколько раз в каких-то кругах домашних или что мы обсуждали с вами правительство. Было дело? Было. Какие у нас правители негодяи, и как они цены подымают, и какие они… Скажите, пожалуйста, а сколь часто в этих беседах присутствуют люди хотя бы с институтским экономическим образованием?

Надо что? Вот грязью обмазать. Давайте вот будет президент — мы его грязью. Или вот директор наш, нашего предприятия, или старшая смены, или вот кто-нибудь. Мы давайте обмажем грязью. А мы-то сами хорошие люди. Это вот они! Моего сына испортила улица. Моя дочь стала алкоголичкой. Их испортила улица, а мы-то хорошие люди. Знаете, я в одной песне услышал такое замечательное словосочетание: «Я понимаю, что из грязи в князи, но где взять столько грязи на князей?» У нас грязь уже заканчивается, а мы хорошие люди. И мы проживаем свою жизнь, бьясь головой об одни и те же грабли, и продолжаем одно и то же.

Это слышится повсеместно. Мы хорошие люди. И ни слова покаяния. Кто? Я? Не, ну, слушайте, конечно, я не безупречный человек, но Вася — это что-то с чем-то. Но Марья Ивановна — это змеюка, но наш президент… А мы хорошие люди. Да до каких пор? Уже шишка вот такая вот. «Батюшка, а почему же так происходит, а? Почему у меня, извините меня, не клеится, не ладится в личной жизни, на работе? Почему у меня нет этого? Почему не этого? Почему у этого негодяя, мерз… А я же хороший человек».

Всё, что надо сделать, чтобы трансформироваться из фарисея в мытаря, — надо научиться признавать свою вину. На словах это очень легко выглядит. Знаете как? Пам, и всё. Да и ладно. «Дяденька, простите, больше не буду». Не языком махать, а вину свою признавать. Это очень трудно на самом деле. Сердцем научиться признавать свою вину и каяться в ней.

Я как-то двух сестёр у нас в монастыре поймал, а они друг у друга прощения просили. Знаете, такая, как в той песне на Девятое мая, которую поёт этот, как его? «Ярость благородная». «Прости меня, сестра». «И ты меня прости». И разбежались туда. Что это? Театр. Как часто мы в этом театре участвуем.

А почему бы Ивану Ивановичу, которого все считают негодяем, не протянуть руку помощи? «Иван Иванович, слушай, что-то у тебя как-то с нами не складывается, с коллективом. Если хочешь, я помогу тебе. Обратись, я вот рядом». Легче всего плюнуть в лицо Ивану Ивановичу и сказать: «Негодяй, мерзавец». А я-то хороший человек. Легче всего отвернуться от бомжа, от соседки, от соседа-алкоголика. А зачем это нам надо? Зачем? Мы-то непьющие, мы-то хорошие люди, мы-то зачем там? Есть же, помните, был такой фильм, кто смотрел, «Двенадцать»? С Михалковым. Потрясающий фильм, где двенадцать присяжных решают судьбу чеченского подростка.

Его усыновил русский офицер, и он его прирезал. Но заходят все актёры, подбор актёров шикарный. Говорят: «Ну всё, чечёнок виноват, он убил». И вот в процессе выяснения, вот они выясняют, оказывается, они раскладывают доказательства, оказывается, чеченец ни в чём не виноват, парень чеченский. И вот они уже: «О, всё, он не виноват». И Михалков, который играет там, он говорит: «И?» Ну и эти люди, которые его подставили, его убьют. И вот выступает такой там актёр, который говорит то, что в нашей душе звучит: «Слушайте, мы проделали сумасшедшую работу, совершенно бескорыстную. Есть же специальные органы, прокуратура, милиция.

[Мы-то знаем, что он не отпускает тебя, они им разбираются]». Всё. Ну, он наркоман. [Хуй на него]. Всё, мы не хотим с него знать. Он алкоголик. А зачем он нам нужен? Слушайте, а? А вот та вот, гулящая девка, а зачем она нам нужна? Что, нам не во что пачкаться? Мы не знаем, куда нам девать? У нас есть куда девать наши силы и дела. Не хочу. Ну, умер. Ну да. Ну а что, что вы хотите от наркомана? Ну, помер. Ну ладно. И вот так наша жизнь проходит. И до тех пор, пока мы не научимся признавать свою вину, видеть чужую боль…

Понимаете, вот надо вот свою вот эту, пальчик вот с занозой вот так от глаз отнять и посмотреть вокруг, и увидеть чужую боль, что кому-то больнее, чем тебе, что у кого-то, извините, жизнь переломана, кому-то нужна просто твоя помощь словесная. Как дела? Ну что у тебя нового? Держись, держись, я рядом. Заходи на чаю.

Знаете, эта история, я, в принципе, очень ярко у меня стоит перед глазами. Мы провожали отца на поезд, и к нам подошёл бомж. Ну как вам описать такой, знаете, человек [до тюрьмы]. Ужас. Босиком зимой, это всё гноящееся, это всё с… ой, ну, не важно. И говорит: «Родные мои», — говорит. И, знаете, таким литературным языком. Правильная постановка, склонение, речь. Говорит: «Купите мне кипятка стаканчик, я, я замерзаю, помогите мне». Ну, отец пошёл, там, чай ему купил. Ну и другой. Ну и кто-то, значит, из прохожих, видя это самое: «Шёл бы работать, негодяй, ходит у людей выпрашивает».

Ну и пошёл дальше. Ну, там у нас, у нас привычка: тьфу на человека, в душу ему плюнуть и дальше пойти. Мало ли чего. Почему не пнуть? [Это ж у нас не копьё]. Он… И вдруг у человека текут слёзы. Он открывает свою вот эту, что там у него, сумочку и начинает доставать, ну, я не знаю, вот приблизительно так, дипломы. Он говорит: «Я их не пропил, потому что они не нужны никому». Там штук двадцать. Член-корреспондент Британской академии наук. Я впервые видел вот подтверждение, диплом члена-корреспондента. Кавалер, по-моему, пяти или шести орденов Королевской академии наук, Испанского библейского общества.

Там целый список вот такой. Он говорит: «Я это не продал, потому что это никому не надо. Ордена я уже пропил, наградные ленты я уже пропил, а это, ну, оно просто никому не надо, поэтому я его не продам». Я говорю: «Как же оказалось?» «Вот так. Пришла дочка с обалдевшим человеком, и были на улице. Я вот восьмой год там скитаюсь».

А по виду ужас какой. Почему мы позволяем себе судить мир Божий по нашим каким-то критериям? Ведь если вот так сейчас, да, как вот мне один начальник сказал, когда узнал, что я читаю «Неупиваемую Чашу». Знаете, я сразу на всю жизнь запомнил. А, говорит: «А что ты ходишь? Помогите, „Неупиваемая Чаша“. Зачем тебе это надо? Пускай эти наркоманы сдохнут. Меньше головной боли будет». Это мне сказал совершенно официальный человек в официальном кабинете в присутствии других людей. «Ну, сдохнут. Чего ты… Зачем они тебе нужны? Денег, — говорит, — с них не заработаешь.

Зачем они тебе нужны?» Жутко. Не я, не такой, как я, — значит, никто. Потому что я хороший человек. Корень любых болезней, алкоголизма, наркомании, табакокурения: человек не может признать свои ошибки. Зачастую слова «Здравствуйте, меня зовут Коля, я наркоман» мы слышим тогда, когда уже печень разложилась и человека надо хоронить. Я читаю вот Закон Божий в нескольких центрах реабилитации. Вот один из центров меня, помню, меня поразило, что я, когда первый раз приехал, они говорят: «Здравствуйте, я Коля, я наркоман», «Я Таня, я алкоголичка». Ну, вот они здороваются. И потом они говорят: «Значит, я Коля, наркоман, я в чистоте две недели».

Потом он говорит: «Не-не, четырнадцать дней, шестнадцать часов, тридцать вторая минута». Драка идёт поминутно, понимаете? До полугода они могут сказать, сколько дней они в чистоте, потому что каждый день как подарок, каждый день как взятая с боем высота. Каждый день полит кровью. Хочется. А человек берёт себя вот так в зубы, говорит своему телу: «Цыц!» И тело подчиняется, подчиняется духу. Это война, драка. Вот. И вот зачастую признать свою вину, покаяться в ней — это пятьдесят процентов исцеления, пятьдесят процентов к решению всех абсолютно вопросов. Ну, будем молиться. Спасибо.

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати