Духовні плоди
Текст проповіді
Плоды какие? Скажите, есть ли у нас люди, которые считают, что если сейчас Господь их призовет, они наследуют Царство Небесное? Есть такие? Нет. А значит, что? Господь Бог терпит. Господь Бог ждет. Ведь если по правде нас сейчас судить, вот сейчас конец света, да? Горит там, дорогие мои, ярким пламенем. Почему Господь Бог нас не призывает? Ждет. Это дерево сейчас даст плоды. Этот куст сейчас даст нам какой-то крыжовник или там еще что-то. Ему не хочется уничтожать, ему хочется видеть плоды. А что это за плоды такие? Ну, с огурцами, помидорами мы разобрались.
А духовные огурцы или, там, помидоры — это что такое? Дети. Вот что сказано: дети. Вот если бы так вот родил, и все. А-а. Детей так не поднимают, детей воспитать надо, детей досмотреть, детям душу и разум дать.
Нет, дорогие мои, это одно из плодов — это дети. И наши на-- плоды, да, вот наше изменение. То есть наш вот род, да, вот он видит, что мы растем, мы меняемся, а мы меняться не хотим. А зачем? Мне в этом навозе удобно. Упал в навоз, лежишь тепленько, и в этом гомне лежать, прости Господи. Это что, ты будешь вставать? Зачем? Кури, коли, пей. Ну, тут все наши, весь район, и все, и нормально. И вот эта фраза, знаете, мне вот она колом у меня стоит. Вот это вот из-- как фильм назывался про машину этот?
«Бумер». «Бумер», совершенно верно. «Не мы плохие, мир плохой». А? [Пад], бесяра, придумал себе оправдание. Делай, что хочешь. Я-то хороший, это вот эти там где-то плохие, а я-то хороший человек. И что? Ну, ударил разок, ну, выпил, ну, укололся, ну, украл. Ну так что? Так все так делают. Что же я не могу это там? Это ровно до тех пор, пока ты бьешь кого-то по физиономии. А вот когда тебя ударят: «Караул, товарищи, мне по морде ударили!» Так нормально. Ты же тоже бил, и тебя ударили. Мы ж все в этом, в навозе в одном.
Что ты возмущаешься? Тебя двинули, ты двинул. Человек говорит: «А я не, товарищ, я так не хочу, мне так не хочется. Я хочу только сам кого двигать. Я не хочу, когда меня двигают. Это неправильно. У меня нос болит, у меня зубы выбиты, когда я, так мне так не болело. А вот когда меня так [тушат], это другие ощущения». Да, дорогие мои, так и будет. Помните, что я вам говорил? Твоя свобода махать кулаками заканчивается у кончика моего носа. [Там в машине, здесь не надо, это здесь в моем.] Но это только когда рядом с вами адекватные люди, верующие.
А когда рядом с тобой люди из одного вот этого вот... Как его назвать? [Сотка.] И он говорит: «Чего? Какая свобода? Ты меня двинул, я тебя двину». Вот расскажу вам коротенькую притчу. Коротенькую притчу. Как-то к Господу подошли ангелы. Он говорит: «Господи, род человеческий так мучается, такие болезни: СПИД, гепатиты, раки. Господи, без Тебя, — он просто говорит, — помоги им, умоляем Тебя». Ну, Господь говорит: «Это действительно столько больных людей». И спускается с Царствия Небесного, и превратился в обычного терапевта, врача. Заходит в клинику и ведет прием. А тут уже очередь.
Областная клиника, конечно, людей много. Ну и заходит дедушка. И только дедушка начал: «Ой, у меня остановка сердца». — «Сын мой, иди, ты здоров». Дедушка говорит: «Как это здоров?» Ну вот так. Как? А слушайте, а, руки, ага. Тут все, о, слушайте, и тут не болит, и там, и ноги ходят, и одышки нет, и все. И анализы хорошие. Вышел дедушка, аж подскакивает так. Его в очереди спрашивают: «Ну как доктор? Ну, как?»
[Такие поганые люди.] «Ну, он же вас вылечил». — «Да, — говорит, — вылечил». — «А что же он поганый?» — «[Да же не вылечил]». Вот что нас интересует. Мы пытаемся Господу Богу навязать свою точку зрения, свои желания. Давайте простую ситуацию рассмотрим, обычную, простую ситуацию. Маленький ребенок заболел. Вы, ну, в большинстве своем уже имеете детей, благо, уже выросли многие. В принципе, любая мать умеет оказывать какую-то первую помощь. Бывает такое, что мать даже врача не вызывает, это как ей нужно. Мать сразу: раз, — как вы, как вы проверяете температуру губами? Я сколько вот это вот, самое, пытался — ничего не получается.
Ну, лоб и лоб, как вы определяете [восемьдесят девять]? Ничего не понимаю. Ну, допустим, вы ребенку даете лекарство. Да. Это сейчас вот эти все сиропы. А вот кто постарше, тот помнит, никаких, конечно, сиропов не было. А-а-а, аспирин, там, как, что еще? Анальгин. Оно горькое. Ребенок: «Фу, мама, плохое, оно горькое, не кушается». Но мы-то знаем с вами, что через тридцать минут ребенок вспотеет, у него упадет температура. Правда, но мы-то с вами знаем. А ребенок плачет. И вот если спросить: «Что ты, ребенок, хочешь?» Он говорит, я не-- скажет: «Я не хочу, чтобы мне давали горькое».
Но ты будешь дальше болеть и, возможно, умрешь. И мы все это с вами знаем, хотя медицинского образования не имеем. И мы насильно даем ребенку горькое, чтобы ему стало чуть-чуть лучше. Правда? Та же самая ситуация происходит с нами. Мы со своего, не знаю, как сказать, с высоты своего падения, вот этого, да? Я даже не знаю, как, какое это показать. Пытаемся Господу Богу прописать рецепт: «Ты мне дай вот это, это, это, и мне будет хорошо».
Какие же удивления у Господа Бога вызывает наш, извините, детский лепет. То есть бред какой-то, извините, нашими мозгами мы пытаемся советовать Господу Богу. Нет, я не хочу никого из вас обидеть. Я про себя говорю. Кто-то из вас и может советовать Господу Богу, [я так, наверно, разберусь]. Хотя тоже, извините меня, я считаю, что вот это для меня лучше, это для меня лучше. Потом спохватываешься, говоришь: «Господи, прости меня».
Мы ищем воли Божией, но ошибочно думаем, что мы знаем, как сложится наша жизнь. Почему мы это думаем? Потому что, как у любой матери, наши познания дальше анальгина, аспирина, максимум бисептола не продвигаются. То есть, когда у нас серьезные какие-то ситуации, да, по жизни, мы своему ребенку все-таки вызываем скорую, потому что ну, анальгин, ну, бисептол, ну, там какие-то жаропонижающие, а когда жар не падает, мы разводим руками: ну, не знаю. Вы знаете, есть страны, где скорая помощь, если больной глотал какие-либо вообще таблетки в эти сутки, не принимает данного.
То есть они разворачиваются и уезжают. Вы занимались самолечением, мы вам сейчас что-то дадим, вы умрете, потому что два лекарства несовместимы. Ну, все, разворачиваются и уходят. Есть машины, вот в Голландии я видел машины, которые-- капот опечатан, ну, пломба стоит. Ну, когда у нас машина заглохла, что мужчина делает? «Сейчас посмотрим. Так, дай ключ на двенадцать», [двенадцать стоит], подает. Там это человек: «Я не, я не мастер, я не полезу туда. Не, ну, я что-то так понимаю в машинах, но я не полезу туда, я не буду». Почему мы это считаем, что мы вправе, так сказать, указывать Господу Богу?
Что мы в принципе знаем, как наша жизнь должна складываться. Мы так вот себе размерили, и получается точно по словам Господа, Который говорит: «Лицемеры», — это не я сказал, это Господь говорил, в Библии написано. «Лицемеры! Не говорите, как все торговцы, которые говорят: продадим свой товар, поедем в Капернаум и будем там три дня, но говорите: как Бог даст». Ну как? Ну при чем здесь Господь Бог? Мы сами ж: вот поедем туда-то, будем там-то, продадим то-то, мы сами распоряжаемся. Господь говорит: «Сам? Пожалуйста. Милости просим». Ангел-хранитель отходит, и мы с криком «ура» сражаемся с бесом.
У нас не получается. Мы падаем опять же в этот навоз, и оттуда, из навоза, что Господь слышит? Не «Господи, прости», а Он слышит: «За что, Господи?» Как это за что? Очнись, опомнись. Ты что, полоумный? Ты ж сам Господа отпихнул от своей жизни. Отпихнул? Отпихнул. Ангела-хранителя отпихнул. «Я сам». Хорошо, на, воюй! «Неее, я буду воевать. Ты воюй за меня, но так, как я скажу». То есть я буду в этой армии генерал, а Ты, Господь, так, там знамя неси. Ну, бред? Бред. Что надо сделать как православному христианину?
Сказать: «Господи!» При этом надо, знаете, вот такое движение сделать, вот так вот. Знаете, вот это место выя называется, шея. Наклонить свою выю и раскаяться в своем, простите, мягко говоря, несоответствии. Ну, не получается у меня жить без Тебя, Господи. Я пытался, пытался.
Что управляет нашей жизнью сейчас? Что главное в нашей жизни? Доллары? Работа? Удача? Что самое главное? Вспомните, чтобы ответить на этот вопрос, что сказал Господь: «Где будет сердце ваше, там находятся и сокровища ваши». А теперь ответьте, где ваше сердце сейчас? Где оно? Где оно сейчас находится? И я вам могу точно сказать: не в церкви. Ну, не в церкви.
Потому что мы начали использовать церковь как опорную башню, подпорку, костыли. Никак не воспринимая Господа как любимого Создателя. Один человек пришел ко мне и говорит: «Я хочу креститься». Я говорю: «Зачем?» — «Ну как зачем? Ну, вот вы знаете, я живу в славянской стране, все крещеные. Вот мы в бане раздеваемся с мужиками, все с крестиками, а у меня нету». Я говорю: «Извините, я вас не буду крестить. И другим священникам тоже посоветую вам отказать». Он говорит: «Что это?» Я говорю: «Ну, я не услышал того, что я хотел услышать». — «А что вы хотите услышать?»
— «Я хотел услышать следующее: батюшка, я хочу принять православную веру, потому что по-другому жить я не умею и не могу, у меня не получается. Я чувствую необходимость в том, чтобы Господь руководил моей жизнью. Я хочу называться рабом Божьим. Я хочу, чтобы Господь мне помог, потому что сам я несостоятелен. Правильно?» Он говорит: «Нет, ничего такого я не думаю. И вообще меня не интересует. Мне просто-- я хотел сам крестик надеть, но мне сказали, что нельзя. Я бы сам давно надел. А вот это, то, что вы сказали, мне абсолютно чуждо.
Никакого Бога я знать не хочу. Ну, просто мне казалось, что я должен исполнять какие-то традиции славянской страны. Но если это тянет за собой такую духовную ответственность, извините, я не готов». Человек [из рук] ушел. Браво! Человек хотя бы был честен. Браво! Зачастую, извините, мы с вами очень похожи на этого человека, потому что мы врем, мы врем. И прикрываем этой ложью все что угодно, все свои грехи, страхи и муки. Вот давайте, например, для того, чтобы, так сказать, стало понятно, разберем эту ситуацию [меня]. Я прихожу домой и снимаю рясу.
Ну, меня одна женщина увидела в магазине и говорит: «Ой, какой вы странный без рясы, ой, какой вы странный». Я говорю: «Почему я странный?» Говорит: «Я вас без рясы не видела никогда. Вы такой странный», — говорит. «Ну да, — говорит, — какой-то странный», — говорит. Вот. Бывают, бы-бывают случаи, когда мне приходится нарушать пост в среду и пятницу. Это можно всем чем угодно объяснить, я не буду отвлекать ваше внимание. Бывали случаи, и не так редко, как мне кажется, когда я ложусь спать без молитвы.
И бывали случаи, когда я просыпался без молитвы. И если сейчас передо мной встанет какой-то человек и скажет: «Батюшка, а я такого никогда не делал», я буду ему [служить помощь]. Но это неполноценный человек. Другими словами, человек скажет: «Батюшка, я никогда в жизни не согрешал, я никогда не падал». Че-- что нас отличает от человека неверующего? Упавши, мы подымаемся. Хотя, честно вам сказать, неверующему человеку живется очень хорошо и легче намного, чем христианину. Намного легче. Какие посты, какая среда, пятница, какое причастие, какие слезы на исповеди? А, ну, вот вы, вы малохольные какие-то.
Ходите вот там, по парку лазаете, неизвестно, что, что вы там делаете. В секту пошла куда-то, как одна женщина мне говорит: «У меня муж говорит, что я пошла в секту». Ходишь где-то там в косынке.
[Я вот до этого не ходил в косынке.] Она говорит: «Ходила». Но теперь-то я не просто хожу в косынке. Не, я по-христиански, этим самым, хожу в косынке. Уныние, от которого мы болеем, отчаяние, гнев, раздражение — они по-христиански нас уничтожают. Но мы знаем, как с ними бороться. Мы знаем, как бороться с грехом. Мы знаем, как выходить из сложных духовных ситуаций. Мы знаем, как это делать. Но разница между «я знаю» и «я делаю» — это и есть верующий и неверующий человек. Я знаю, и я делаю. Спотыкаюсь, падаю лицом вот в это самое Г.
Встаю, оттираюсь, отмываюсь. Это человек верующий. Человек неверующий говорит: «У меня все вот так вот. Я никуда не падаю, потому что я просто оттуда еще не подымался. Я там по самые уши. И меня все устраивает. Там тепло, и там все наши. И мир, в котором я живу». Вы представляете, мне один человек говорит: «Батюшка, ну как вы себе представляете? Выхожу я на район без сигареты». Я спрашиваю: «Ты что, больной?» Или мне мужики говорят: «Ты какое пиво будешь?» Я скажу, что я не пью? Да меня под руки домой отведут, в ближайший травмпункт, скажут: «Пацан головой ударился».
Ведь повзрослеть, то есть вырасти от человека неверующего до человека верующего — это повзрослеть, вырасти, потому что телом мы растем планомерно, то есть постоянно, а душа растет только тогда, когда мы молимся. Только тогда, когда мы верующе-- ощущаем в себе веру в Господа, только тогда душа растет. И человеку может быть пятьдесят, а духовно ему может быть два. И наоборот, та же самая ситуация. Помните, я вам рассказывал про мальчика, который пришел ко мне и, извините меня, не просто меня в лужу посадил, а макнул по самые уши. Мальчику девять лет.
Он пришел ко мне и сказал: «Батюшка, у меня к вам вопрос. Крестик Божий ведь есть, [родники] Божьи, о них нам рассказывали в воскресной школе. Колючка, ну, не может быть терновый венец, но колючка, которая Божья, она тоже есть». Одежда, ну, плащаница. Тоже мы всему этому кланяемся. Да? Я говорю: «Да». Он говорит: «А где Боженькины [косачки]?» А чего смеетесь? Ребенок в девять лет построил ал-- логическую цепочку и пере--, а я не знал, что сказать. Мне пришлось своего друга из Киевской духовной академии поднять. Он поднял замректора. Ректор говорит: «А что у вас там такое?»
Ну, там ситуация разрешилась так. То есть мы поклоняемся, э, Божьим проявлениям Господа. То есть там ногти, волосы — это человеческое. Но я не знал, что сказать. Ребенок в девять лет меня, извините меня, человека, имеющего два духовных образования, посадил, макнул в самую лужу.
Значит, ему, извините меня, в паспорте или где вы там, в этом, [в тейпе] девять, а духовно, извините меня, старше меня. Ну, так выходит, да? Душа наша растет только тогда, когда мы ощущаем в себе веру, когда мы можем выйти и сказать: «Да, да, ребята, а я не курю. Да, и здоровеньким умереть хочу, и пиво пить не буду, [и в шприцы я набирать, и в стаканы ничего не лезь]. Не буду. А я верующий человек, я Господа узнал». Чувствуете разницу? Ну, бабушка или кто там, женщине [в храм могут не пустить как-то на районе, а для молодых людей они сразу начнут открывать].
Это надо так сказать и сразу бежать куда-то в сторону, пока тебя не догнали. А потом еще два года на улицу не выходить. Тоже вам короткую притчу расскажу, когда человек, один дедушка молился, старец был такой, молился, ему Господь открыл, что вот река, которая через город течет, она отравлена будет, ядовитая. Ну и дедушка пришел в город, говорит: «Мы все будем скоро отравлены». Те говорят: «Чего это мы будем отравлены?» — «Ну, река будет скоро отравлена. Мне Господь открыл». Говорит: «Слушай, — говорит, — отец, мы, — говорит, — пьем из нее, я, мои деды, никто никогда не травился.
Что ты тут панику разводишь? Так, давай, докажи». Он набрал себе воды в запас, и действительно, река в один момент стала ядовитая. Все выпили и отравились. Разделись, начали бегать голыми по улицам, вот, значит, там в беззакониях своих. Он, говорит, пришел к ним и говорит: «Вот видите, я же вам говорил, вы сойдете с ума». Они говорят: «Мы? А что это мы сошли с ума? Посмотри, нас здесь две тысячи, мы все голые, мы все нормальные. А вот ты одетый, ты-- это ты сошел с ума. Посмотри, мы все одинаковые, а ты вот одетый».
Ну, прошло какое-то время, вода у него закончилась. Он думает: «Ну, я верующий человек, я выпью вот из этого, э, реки, наверное, меня Бог сохранит». Он выпил, а река была еще отравленная, и у него помутнение рассудка. Он разделся и прибежал к ним голый. Они говорят: «Во, вот, ты был болен, и ты выздоровел. Наконец-то, наконец-то ты вот в разум пришел». Вот так вот мы с вами похожи на этого вот, на этого человека, на эту толпу людей. Нам кажется, что это нормально, то, что мы делаем, и Господу Богу указывать нормально.
А когда люди к нам приезжают и говорят... Вот приехала от моей соседки, приехала ее родственница с Западной Украины. Она ее спрашивает: [«А вы сколько? — Шестьсот гектаров. А передовая? — Тридцать. А вы? — Пять бочек, двести соток»]. Она смотрит, говорит: «Что, у тебя ни коровы, ни поросят? И ты говоришь, что ты устаешь? А кур у тебя, а уток? Что, ничего нема?» И вот она рассказывала, как она работает. Она встает в четыре, их шесть у нее, все покормлены, напоены, одеты, набрали, в школу отправлены. Уже все, все закончилось.
Вот это ее образ жизни, и она не привыкла по-другому. Она, пока у нее [жена], вставала в четыре утра, [ходила корову и вела]. Она не-- она вот, вот у нее, вот, вот, у нее уже по-другому не может. Мы встаем, э, тоже [в самое время], и уже мы устали. Мы не знаем, что такое корова, что такое свиньи, мы это не знаем. Это наш образ жизни. У нее такой, у нас такой.
Заканчиваю. Что, батюшка, что хочется сказать? Человек верующий никогда в жизни своего брата или сестру топить не будет. Он придет и поможет ему. У тебя проблемы? Давай поможем. Тебе тяжело? Чем я могу тебе помочь? Ты устаешь? Хочешь, я приду, за тебя что-то сделаю. Тебе тяжело? Я могу поучаствовать. Только скажи, что делать. Это позиция верующего человека, позиция тяжелая. Позиция человека неверующего приблизительно так звучит: «Ну да, ну да. Ну, бедненькая, ты так мучаешься. Ага, ага. Ну, созвонимся. Ну давай. Ага. Ну, все». То есть позиция более легкая. Нам, нам очень понятная.
Правда, ну и понятна эта позиция нам. Сколько раз мы ее применяли к себе. Сколько раз мы отделывались, отшвыривались от человека. И у меня такое бывает. Вот знаете, вот подходит ко мне человек, да? А я не понимаю, что он мне говорит. То есть в смысле, что я там умственно отсталый человек? Нет. А после, извините меня, там пятидесяти-шестидесяти бесед или двух автобусов с Николаева или Измаила я не понимаю, что мне люди говорят. То есть уже ты устаешь настолько, что тебе [перед тем двое] сказать человеку: «Извините, я не могу с вами общаться, я, я устал».
Человеку все равно, устал ты или нет. Человек хочет, чтобы он со своей бедой к тебе пришел. И сказать по-честному: «Я не могу тебя слушать. Мне, я не могу, [мне происходит лучше]». Человек говорит: «Позвоните там через час, я сейчас занят». Вранье? Вранье. Отшвыривание? Отшвыривание. Но минимум честное отшвыривание. Ты признаешься в том, что ты неадекватен. Почему нам легче соврать? Почему нам легче, эээ, изобразить из себя то, чем мы себя не представляем? Ну, это понятно. Гордыня. Ну, плюс тщеславие, плюс бес подогревает нас.
Мы вот с братьями обсуждали, сколько прожила бы вот эта девочка, которая крест спилила, если бы она там что-нибудь в мечети бы устроила. Нууу... Два часа. Да, вот. [Победил срок] в пять минут. Ну, ее там бы по мечети и похоронили бы, забили бы камнями просто, и все. И никто бы ничего не сказал. Это несмотря на то, что в мечеть сейчас очень мало людей ходит. Я вот с мусульманами разговариваю, они говорят: бабушки, дедушки. У нас очень мало людей.
Почему этот человек по сей день, эээ, там по земле ходит у нас, да? Там и еще насмехается там над нами, да? Это другой вопрос. Но происходит это потому, что мы не честны, потому что мы привыкли врать. Это стало нашей второй привычкой. Так проще.
[Все истребила душа моя.] Мусульмане забивают... У нас, у славян, православных христиан, конечно, не принято. У нас были свои методы. Помните, значит, эээ, если я сейчас не помню, правильно вспомнил, но я сейчас процитирую вам. Распоряжение, эээ, обер-генерал-адъютанта, [если я сейчас правильно его величество], эээ, подполковника Храпова. Когда террористка бросила в его карету бомбу и она не взорвалась, по его личному ходатайству его императорскому высочеству ее не отправили наказывать, а дали двести этих... Резьбы. Розог. Помягче, он говорит. Вот представьте себе вот это, как оно, пуси, пуси-муси, вот это, как оно там называлось?
Pussy. Вот. Ну, в общем, вот эту Pussy. Вот мы их ложим, двести-триста розог. Во-первых, какой пиар, какое телевидение снимать будет. И прославятся. Ну, правда, не тем местом, правда. Вот. И наука сразу, понимаете. Когда-то один отец Артемон [drip], мы болтали во время службы, и он дал нам по сто поклонов. На самом деле очень тяжело. Кто не ложил... Вот мы такие положили и говорим: «Отец Артемон, за что сто поклонов? Дали бы двадцать». Он говорит: «Сынок, мозги, они жидкие, они когда вот отсюда сюда перетекают, их надо каким-то образом назад перекачать.
И за двадцать поклонов это не получается». Вот врезали бы ей пятьсот розог, да? И никакой тюрьмы не надо, и никакого, извините меня, так сказать, наказания. Вот. И очень, кстати, очень обидно по поводу розог. Вот. Потому что потом очень долго в туалет стоя ходить надо, очень долго. После розог они заживают месяца два. Серьезно. И они бы прославились, и остальные бы не пошли, потому что это, ну, [засмешат тебя далее] на самом деле. Но вот вы представьте себе, насколько вот этот генерал Храпов был христианином, что когда к нему в квартиру или в карету залетает бомба, он лично к его высочеству императору пишет просьбу не направлять наказать.
Вот мы бы так с вами смогли, если вот граната бы залетела и мы бы поймали за руку того человека, который бы кинул гранату? Да разорвали бы его на минимум сразу. А он простил. Вот такая вот история. Ну, будем молиться.