Менше думай про себе
Текст проповіді
Что-то нужно сделать. Что-то нужно сделать. Надо пойти поесть. Надо выпить чаю. Слушай, надо пойти что-то сделать. Нет? Надо там поехать, надо что-то сделать. Представьте себе ситуацию, когда встречаете вы человека, а он вам говорит: «Слушай, надо пойти что-то в дом престарелых [каким-нибудь]». Режет слух, да? Вот как-то не то. Или: «Слушай, надо пойти это неимущим что-то собрать, какие-то деньги, чтобы то, чтобы они там».
[Ну, минимум я необычные слова.] Вот. А представьте себе, что вот встречаются два человека, и между собой идёт у них такой разговор: «Ты знаешь, там, Майя Ивановна или Иван Иванович, всё хорошо. Понимаешь, не просто хорошо, как-то вот, знаешь, замечательно. Вот жизнь прекрасна просто. Господь милосерден. Всё у нас хорошо складывается. Всё, всё замечательно. Всё, всё хорошо».
Не знаю, как вы, я вот, я не знаю, что человек ответит на это сразу. Обычно разговор — это обсуждение каких-либо неприятностей и проблем. То есть если мы говорим, да, вот, к примеру: «Слушай, а ты слышала, что у Тани там творится? Ой, я сейчас тебе расскажу». Да? Вот интрига! Что творится у Тани? Представьте другой разговор: «Слушай, я так вчера молитвенно отстояла литургию. Ты знаешь, как поисповедовалась, [общее исключительное]».
Скучно, никакой интриги нету. Продолжение разговора у нас — ну, отстояла. Ну, молодец. Ну что? Ну что? Ну что сказать? То есть вот этот момент, когда мы стараемся вызвать беса в себе или в другом человеке.
Фраза: «Я, мне уже там сорок лет, а я никем не стала», там, или, или вот эта ваша любимая женская: «Я отдала тебе лучшие годы своей жизни». Представьте себе, появляется Ангел-хранитель и говорит: «Ах, так? Ах, тебе не нравится? Отмотали назад, дули тебе мужа, дули тебе детей, дули тебе дом. Трать на себя свои годы».
Кому это интересно? Что это самое? Я к чему это говорю? Не надо никем становиться. Начните с того, что остановитесь перед зеркалом. А это очень важно. Вы знаете, вот у меня бабушка, вот, по папе, сто три года, ещё живая, а у неё два, нет, три класса полностью в школе. Ну, читать она умеет, читать. Она уже прав… праправнуков там уже видела. И вот, вы знаете, человек… Ну, ей папа как-то телевизор принёс, она его сначала не включала, боялась. Я говорю: «Бабка, ну что ты не включаешь?» Говорит: «Внука, тут такая штука, — говорит, — всех деталей нет».
Я говорю: «Каких?» Она говорит: «[Носит] пульт, — говорит, — провод где?» Понимаете, она боялась включать его. А когда папа показал, она, знаете, она под стол под… [выходила под столом]. Она не знала, как это работает. Она абсолютно не разбирается. Я ей когда мобильный показал, она: «Ой, я, — говорит, — это, страх, люди, боюсь, — говорит, — и звонить, и дрынь, трепещет, и ой!» Но вот когда какая-то ситуация, абсолютно любая, на любую тему, абсолютно любую, бабушка приходит, слушает, кивает головой, а потом раз — и выдаёт решение. Единственно верное. Как мы уже только ни проверяли, как мы себя это самое...
Я [у как-то очень] раз спросил: «Бабушка, как вот тебе это удаётся?» Она говорит: «Мне интересно». Она мне таких советов подавала в жизни. Я сначала, ну как? Права, права. А потом: придёшь в гости, а, говорит, в гости [потом правда] не иди. Я говорю: «Почему?» Первый раз, говорит, зовут. Второй [зверствуют к своему спикеру], а третий раз — если хотят тебя видеть.
То есть ну действительно так. Придёшь в гости первый раз — [не задержимся]. Я говорю: «Зачем?» Просто второй раз звать не будут. Понимаете? Мелких таких вот тонна советов, да. И вот, вы знаете, она мне сказала следующее: как можно меньше думай о себе и как можно больше думай о других. И решение сложится само собой. Просто за тебя Господь будет. А если думать про себя, за тебя бес будет. Понимаете? [И если вот я на пробу несколько рассказывал], что мы дарим на день рождения. Вот мы приходим в магазин, особенно сейчас популярно: всё по три или там всё по рублю.
«Смотри, — говорит, — какая чашка. И пятнадцать рублей стоит, и недорого, и вроде как подарок». Пришёл как-то к своему другу, который живёт в Одессе, а его зовут [Измир]. Открывает шкаф, а уже, говорит, там, говорит, штук восемь этих чашек одинаковых. Говорит: «Вот я уже хозяину магазина дарил, я и назад отнёс». Ну, сто, это самое, по десять рублей, говорит, надо дать. А дарить надо то, что нам самим нравится. Да? А мы как-то стараемся, вот. Ну, пример простой вот, про подарки. Почему мы больше думаем про себя, чем, чем про другого человека?
Потому, дорогие мои, что вот эти семьдесят три года безбожные нас приучили, заставили думать о себе. То есть о себе. Да. «А как же это, отец Андрей, говорят, что ты проживай свою жизнь, а те… дети, например, проживают свою, не лезь туда». Где там? На каждом шагу, да. И дети наши, все вокруг: что не лезь туда, не отмаливай его там, не заставляй на что-то, ни это, ни то. Тут и не, как сказать, ну, духовное, и такое. Слушайте, ну, я понимаю. Я сторонник того, чтобы дети жили своей жизнью.
А почему? Почему? Надо набить свои коленки, надо набить свои шишки. Для того чтобы уши открылись, надо упасть в эту яму с грязью и сказать: «Эге-ей, а что-то мне мама или папа такое мне говорили за вот эту яму». Понимаете? А когда что-то начинаешь советовать, даже вот я своей дочери, шестнадцать лет, я там что-то начинаю советовать, я, я вижу по её глазам, что я, ну, как это, я… [Вы не наи...] Да, я глупый папа. Понимаете, как? Я, ну… я не разбираюсь во всех вещах там и так далее.
Но! Я не знаю людей, родителей, которые смогли бы бросить своих детей. Лезут все. И это нормально, это по-человечески. А что же, это самое, сказать: «Так, дети, свадьбу я вам сделала, машину стиральную вы в [свадебный] получили, пошли вот. Позвоните, [как детёныши]». Ну, ну где вы такое слышали? Ну, это, ну, никакая мама, никакой папа, ну, близко себе это не представляю. Понятно, дети стремятся к самостоятельности, как это ни отмаливай. Свадьба, свадьба или тот, это Танька рыжая с соседнего подъезда авторитет для неё, или какой-нибудь Васька с СТО для него авторитет, они будут там.
А котлетки кто это готовит, такие котлетки? Их только мама может приготовить. Никто. [Количеством.] То есть они… Чем, матушка? Чем? «Я так делаю, а мне говорят, это неправильно». Что? Все вокруг говорят, да и сам, что делается. [Ещё тут деток опозорили, которых вы опоганили.] Значит, вы знаете, жизнь ребёнка закладывается обычаями матери, обычаями матери. И его жизнь, фундамент его жизни — это первые десять-двенадцать лет, когда половое становление его только прошло. Он уже, в принципе, от тебя уже ничего не впитывает. Знания — да, обычаи, традиции — уже, ну, туда уже не попадают эти вещи.
Так вот, вас, если вас просят посоветовать, я бы на вашем месте первый раз не стал. Если повторно будут спрашивать, настаивать, я бы дал осторожный, [отсекаемый] совет. Если будут спрашивать более настойчиво, ну, тогда бы что-то. То есть вот: нам нужен твой совет, [нам его хорошо известно]. Но кто за внуками будет смотреть? А кто её научит борщи варить? Это же она только так думает, что она умеет готовить. Мужчины… Я готовлю лучше, чем моя жена, но делаю это раз в год. У мужчин не хватает ни терпения, ни чего-то ещё делать.
Поэтому внуками кто будет заниматься? Когда болеет, кто будет выхаживать? Когда, когда будет, она придёт или он тебя приведёт с криком: «Всё, [распознать] всё!» Ну да. [Ну кто-то деточка.] Вот такая жизнь, солнышко, надо потерпеть, надо найти. [Кто чай нам находит?] Ну кто? Васька этот? Это делают мои дети. Поэтому вот с советами, из тех, что нет: «Вот я вам сказала, вот так сделайте, сделайте». Вот с этим надо очень осторожно. А что такое? Ну куда матери без советов? Поэтому никого не слушайте, молитесь за детей ежедневно. Вот. Другое дело, что вот бывает у нас родители, знаете, руки подкладывать.
«Давай я за тебя сделаю. Давай вот это…» Ну вот об этом… А извините меня, но как можно лишить дитя своё материнского какого-то внимания и заботы? Никак. Это наша… [заказываю нашу службу], чтобы… Каждый год первое сентября для меня лично, для меня очень тяжёлый день. Я тяжело его переживаю. Это день, когда я молюсь за погибших безвинно детей. Я не могу сказать, ни одна война, война бывает. Но почему-то именно это событие, когда расстреляли детей в Беслане, для меня, ну, вот, вы знаете, вот когда начали стрелять и показали это событие, знаете, солнце потухло.
Вот я не знаю. Я ушёл, закрылся где-то, и я не мог вот нормально смотреть. Я полдня проплакал. Моих детей не стреляли, но я не мог это видеть, это мучение чужое. И вот когда, я помню, первого сентября я, ну, дочь там в детстве отвожу, а я помню, что я служил, это мой был день, когда вот этот проскомидийный стол, вот так длинный, [вот даже от метины], да. И вот так вот два ряда вокруг, и [под стол было наложено вода]. Вообще дети не давали пить. Вообще была жара, [вся беха], и не давали пить.
И дети [по всей рябями], знаете, не могли пить там. А вот момент, когда вот люди родили чудовище в себе, чудовище, которое поднимет руку на ребёнка. Можно всё что угодно объяснить, простить, пожалеть, как угодно. Ребёнок — это существо безгрешное. И поднимет руку на ребёнка. Но как же тогда поступить, когда ребёнок не слушает? Наше родительское какое-то воспитание.
Всегда объясняйте ребёнку, сыну, дочери, внуку. Никогда не говорите слов «я сказала», «вырастешь — поймёшь», «не надо объяснять». Не поймёт и не вырастет. Надо уметь объяснять, что он не прав. И он должен видеть, что вам так же больно, как и ему. Что вы не топаете ногами, не машете пальцами: «Папа, я сейчас с ним сам поговорю». Воспитание, как и любовь, — это бесконечная череда уступок и компромиссов. Бесконечная. Нельзя сказать: «Я терпел тебя, терпел. Всё, сейчас я тебя буду убивать». Нельзя так сказать. [Нельзя взрослые детей принизить маленькими детьми.] Нам с вами надо научиться прощать.
Прощать бесконечно. Может быть, нахмурить брови, может быть, [взять менее руки]. Может быть, да. Но здесь о вашем ребёнке должно быть только доброе суждение. Как часто могу слышать, мне говорят: «Мой урод, моё убоище». Я говорю: «Как вы можете так говорить?»
Уродство вашего ребёнка есть отображение ваших действий. Если ребёнок говорит с рождения на китайском, нельзя его потом восемь лет начать учить и говорить: «Почему ты не говоришь по-русски?» Он всю жизнь видел только китайский язык. Если ребёнок обманывает, это что, он пошёл где-то обманку нашёл? Он увидел это в вас, в семье. Это ваша вина. Вернее, не ваша, наша вина.
Почему? Прощать, прощать, прощать, прощать. Заставляя себя умягчать постоянно своё сердце. Вы знаете, бывает иногда так. Вот у меня были такие конфликтные ситуации в приходе, когда мать подавала в суд на сына. Ну, понятно, всякие бывают ситуации. Он судится за квартиру, за комнату, за какую-то мебель, за какую-то дрянь прессованную китайскую, я даже не знаю, как это называется. Вот. Брат с отчимом с топором, с цепью, с ножом по всему дому. Надо приучить себя и приучить своих детей. Первый порыв нашей души — это оправдать человека.
Не осудить его, а оправдать. Когда-то я попал в такую ситуацию. Мне до сих пор бесконечно стыдно. Я был молодым священником, и я только получил сан буквально, ну, полгода. А знаете, через это проходят все священники. О, это ощущение, когда такое ощущение: ох, я сейчас тут. Через меня благодать течёт. Ну, здоровая болезнь. Через это все проходят священники. И все начальники, и все люди, которые… Вот приходит женщина, говорит: «Батюшка, [как покрашу], так и будет». Ну, вот прям мне там двадцать пять, ей сорок пять, она меня слушает: ух ты!
Ну, это потом проходит. И вот как-то мы, значит, шли, и вот женщина говорит, что она меня спрашивает, мы туда пошли, и один мужчина на машине, знаете, [с крингом таким, как бынька], машина едет — фьють туда. И я, знаете, у меня такое: «Ты дурак такой, куда он вот это вот летит?» А рядом стоял я. И отец сказал следующее: «Голубчик мой, он спешит куда-то. Господи, помоги ему в путях его».
Знаете, меня как ударили чем-то. Это должна была быть моя реакция. Это я должен был сказать. Я показал себя, знаете, ну, ноль. Есть, знаете, у гагаузов совершенно замечательное… Вот когда нет ничего, они говорят «йога». А когда совсем ничего нет… «Йога» — это ещё что-то есть. Ну, вот мало. Ну, а «бишти йога» — то есть пусто. Вот ноль, пустое место. Вот. Вот я был «бишти йога». Мне было очень стыдно. По сей день, я когда вспоминаю, знаете, как аж у меня стыд такой пробегает. Вот. А вот эта вот ситуация, ну, когда вот тебе, как должен ты отреагировать: оправдать человека, пожелать ему добра, попросить Бога.
Ну, наступили тебе на ногу. Ну а я что, не наступал? Толкнули в маршрутке, а я прям ангелочек, прям никого никогда не толкал. Спешит человек, хороший человек. И у нас в семье тоже такие ситуации. Прости, пожалей. Первое, вот, знаете, естественный порыв: «Прости его, Господи, помоги ему, Господи, защити его, Господи», дай этот естественный порыв. А у нас первое-то какое?
Ну и дальше там, как поётся, слова замечательные наши. Вот этот момент надо воспитывать в себе и в детях. Естественно, там, где Господь поведёт, они будут находиться под защитой, под защитой Божией. «А я не буду пить, не волнуйся. Мне мама сказала и папа — нельзя. Всё, я вообще не буду. И курить эту траву я тоже не буду. И воровать я не буду. Грех». «А ты там верующий, да?» «Ну вот, я такой был верующий». Верующего человека можно как угодно бить, стыдить, плевать в него, а он не переступит это понятие «грех», он не пойдёт на него, потому что ему, может быть, очень будет хотеться украсть, но он не переступит это понятие «грех».
А это надо понимать. Ну, в общем...