Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

Отож ми християни: треба мати сили сказати «Прости»

29:25 · запис з диктофона · Покаяння і прощення

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

Говорит: «[Станет мне аномалия ваша]. Если у меня проблема, я не могу засвидетельствовать, знаете ли, ну, как-то вот у меня не получается. Что мне делать?» Ну и ты начинаешь тут же со знанием дела давать советы: «Я сейчас тебе расскажу, что делать». Вы меня простите, а какую ж семинарию надо было закончить, какие курсы психологов и театров, чтобы так с полхода, с пол-оборота начать давать советы, рассказывать, как и что?

Может, было бы честнее сказать: «Вы знаете, я не знаю. У меня такой проблемы не было». Мне кажется, что с этим вопросом, наверное, стоит [крутить] ещё. Вот у меня был случай, одна женщина приходит ко мне, говорит: «Батюшка, у меня есть такой какой-то грех, не буду говорить какой. И мне стыдно его исповедовать в том храме, в который я хожу. Поэтому я еду в какой-то другой храм, ищу старого монаха, ему это всё рассказываю, а он меня не знает, не видит». — Как это не видит? — Ну так, он же меня не знает.

Всё. То есть смысл исповеди исчез. Исчез и превратился в беседу со старым монахом, который её не знает. То есть ты уже не идёшь, наклонив голову: «Батюшка, простите, я выпила, или там я покурил, или я там блудил, или что». А это такая увеселительная прогулка к старому монаху, и всё. Как видите.

Что же является, э, спасением? Знаете, в таких самых тяжёлых ситуациях. Объясняя, вот святые отцы объясняют слова преподобного Серафима Саровского следующим образом: стяжание Духа Святого, то есть уподобление детской душе.

Душа чистая, открытая для всего и этой чистотой защищена от любого зла, которое в неё проникает. Мы же как боимся, да? Мы же в жизни, да, вот такие боксёры, да? Не, так-то мы христиане. Ну, так-то. Ну, так-то.

Но там, а иногда и здесь, достаточно наступить на ножку, толкнуть, водой обрызгать, и что-то у нас такое происходит, да? И мы опять вот. На Пасху, знаете, когда там большие стечения народа, это вообще, [бля], это очевидно.

Я помню отца Виталия покойного. Он идёт, кропит, а отец Виталий, у него был такой минус, он совершенно был [безголовый]. Ну, вот, ну, не был. Ну, восемьдесят лет старичку уже, слушайте, ну. И он: «Христос воскресе!» Ну, ну, совсем он... Но, понимаете, в нём было настолько много любви, что это было не столь важно. И вот он идёт: «Христос воскресе!» И так, знаете, он не видит, он набирает полную воды и так. И какую-то женщину, по случаю Пасхи разукрашенную, как индеец Чингачгук с боевой раскраской. Причём так, это девяностые годы, вот эти.

Он её как покропил, и всё это дело. Да, а я? Я пономарь, я дьякон, и я за ним иду, там [примашиваю]. Но эта женщина шикарно реагирует на священника. Говорит: «Вы что, с ума сошли? Вы что, дурак? Зачем вы меня полили? Вы что, [отец Виталий]?» Он говорит: «Да». И вот это «да», понимаете, её выбило из колеи абсолютно. Говорит: «Что ж ты ходишь?» — «Мне восемьдесят лет». — «Зачем ты на...» И пошёл дальше. И вот эти глаза женщины, вот она ожидала реакции, войны, объяснений. Вот этот момент я хочу, чтобы вы у себя в душу, да, запустили.

Когда ты просишь прощения и когда ты воюешь, это две разные ипостаси. Вот представьте себя, [монахиня одна], вы начинаете воевать, кричать, и в этот момент вы даёте зацеп бесу, вы даёте силу. В тот момент, когда человек, допустим, говорит: «Простите меня», как бы бес ни [сяствовал], уже всё, всё кончено, силы у него нет. То есть как бы человек ни был злой, скандал автоматически сходит на нет, бес отходит.

Но для этого же надо набраться сил. Для этого же надо скрипнуть зубами. Мы привыкли отстаивать свои права где угодно, где угодно. И самые у нас такие, как сказать, воинственные, ну, конечно, дома. Дома с людьми близкими, людьми, друзьями, подругами.

И людьми незнакомыми. И я вот в прошлой проповеди говорил, в позапрошлой, у нас получается опять же двойственная ситуация. Здесь мы: «Здравствуйте, Верочка, слава Богу, как ваши дела? Всё хорошо, рад вас видеть». А там: «Куда, дура, прёшь? Не надо, [у нас тут пришёл, тебе нету тут]».

Вот здесь спасение невозможно, потому что не только я, но даже вы сами не понимаете. Вы же не настоящие. Здесь — нет, или там — дура. Нет, не настоящие. От чего-то одного надо отказаться, иначе бес вас разорвёт пополам. И вы скажете: «Слушайте, ну я понимаю, храм, вот это всё, молитва, да, я всё понимаю. Ну вот это у них, вот это вот всё, вот это „прости“ и „благослови“. Когда одна женщина, что вы вот это вот прикидываетесь? Вы же [отвращения стоите]. А этого человека тоже на место поставь, там, сейчас я тебе».

Это, конечно, страшно видеть, [таких вот нажало] видеть, когда бес просто рвёт человека пополам, уничтожает. И в итоге человек говорит: «Нет, я, в принципе, я верующий, но больше я не приду. Мне эти рамочки, эти клеточки, этот устав, это можно, нельзя — уже в отказ, не пойду». Почему? Потому что, ну, там, ну там, в маршрутке, да, там всё понятно. Там ты — дуру, тебе — дуру. А здесь нет. Здесь тебе [надуло], надо простить. Здесь тебе наплевок в спину, надо пожалеть. Здесь тебе пощёчину, надо объяснить, понять. А это тяжело, это тяжело.

Здесь, это знаете, мы к этому не привыкли, мы только учимся, знаете. Кто пришёл в храм профессором? Кто из нас с вами может себе сказать: «А я там это, там»? Скажите, поднимите руку, я ему скорую помощь вызову. Есть у нас филологи, нету? Кто пришёл сюда, сразу всё понимает? Помните, как мы пришли, да?

О, свечки, свечки я знаю. Свечи, да? Значит, надо свечку зажечь, воткнуть, всё. Воткнули. Что дальше? Батюшка чего-то там поёт, я не понял, [я не попел]. Люди какие-то крестятся, там на колени падают, мне непонятно. Другими словами, подытожим то, о чём мы говорим. Для того чтобы спастись, надо вот это вот, ручку опустить. А рот свой, простите меня, закрыть. Рот, я имею в виду, не язык, а иногда и язык. Буквочку «я» из своего лексикона постараться убрать и поставить себя на место детей. А для того чтобы это сделать проще, я вам дам помощь.

Будете в храме на Крещение, вы посмотрите, как дети молятся. Вот встаньте так, чтобы видеть его, вот вбок, и просто посмотрите. Я уверен, вам станет страшно, потому что, в отличие от нас, ребёнок с Богом разговаривает. И это не монолог, это диалог. Господь ему отвечает. Долгие годы хранилась икона: когда Сергий Радонежский пришёл в храм маленьким ребёнком в первый раз, ему было два или четыре годика, я не знаю, сколько там, да, и ему дали яблочко. Ну как дети, знаете, вот те яблочки. И он увидел Матерь Божию с Младенцем, и он протянул, и Господь взял это яблоко.

И вот была икона с вросшим яблоком туда, потом она сгорела при пожаре. Настолько этот жест был чистым, что Господь протянул руку к иконе. Чтобы разговаривать с Богом, не нужно быть семи пядей во лбу, с вот такими вот, вот такими крыльями, которые мы на себя присобачиваем. В чём грешна? «Ну, батюшка, ну ни в чём, я не... ну как, грешная вообще, ну так, я милостыню подаю. Вообще я, я хороший человек, у меня дома всё в порядке, я всем прощаю, я всех люблю». Так, подожди, остановись. Это из другого фильма.

Это из фильма «Какая ты хорошая». Мы его посмотрим потом. Давай посмотрим фильм «Какая ты плохая». Ну! Всё, вот на этом трилогия заканчивается. Не хочешь, не видишь трилогию, не хочешь — ну извини, не выйдет у тебя. Ну нет у тебя. «Это, ну, ну это я, но меня заставили». Приди хоть, ну точно нет. Уподобиться детям.

Перестать защищаться. Здесь никто не хочет вам зла. Здесь никто с вами не воюет. Здесь никто вам не угрожает. Здесь нет людей, которые хотят вас унизить или оскорбить, толкнуть. Уберите руки, опустите, всё нормально. Здесь никто не дерётся.

Драться надо будет потом, потом. И я вам даже скажу когда. Потом. Ууу! Вот я рассказывал, да? Вот на войне всё просто: автомат, враг, стрелял, убил. Всё, всё понятно. А тут ты стоишь, [как себя всё]? И первая стадия, да, для людей, которым тяжело вот принять всё, да? Написать акафист на бумажке и идти в ванную, ну, можно, не обязательно в туалет, можно в ванную иду, да, там. [Самому себе некого рассказать]. А оказывается, приходится тогда так.

Уподобиться детям. Принять Господа. Слово такое очень ёмкое, но неуклюжее слышать. Не сопротивляться. Почему? Мы радуемся, допустим, тому, что мы нашли, допустим, кошелёк с деньгами. И говорим: «Вот знаешь, было у меня событие вообще. Ну, смотрю, кошелёк лежит там. Ни, нет, никого. Нет, я нашёл». Вот такая улыбка, да? И рассказываешь тут же про другое событие, которое с нами произошло: «Это вообще, это была чёрная полоса какая-то. Сначала у Сани грипп, потом у меня грипп, потом третья Вася заболела. Это кошмар». Ведь Тот, Который дал тебе в нужный момент деньги, Тот дал и грипп.

Почему там у тебя улыбка, а здесь ты возмущаешься? Я вот только что о добре Божьем рассказывал. Я вам тоже расскажу немного. Человек один, он был неимущий, бедный человек. Ну, совсем ничего, знаете, ну вот. И было у него одно утешение в жизни — коза. Ну, даёт немножечко, да? Ну, совсем, вот знаете, ну... И вот у него коза пропала. И он с таким возмущением приходит в храм, кричит на иконы, ногами топает. Выходит батюшка, он говорит: «Батюшка, как же возможно? У меня последняя коза была, она пропала. Где этот Бог с Его милосердием?

Да как это можно?» Батюшка говорит: «Знаешь, я не знаю. Ну, давай помолимся. Ну что? Ну что я могу тебе сказать? Я ж ни в чём тебя не упрекну. Давай молиться. Господи, покажи нам, где коза». И как-то так, знаете, вдвоём помолились, чуть не со слезами, попросили. И он пошёл, и ему снится такой сон. Говорит: «Иди туда, там твоя коза». Он, значит, заходит, такой дом разваленный, и, значит, видит: человек такой, труп, у него какие-то язвы. Он: «А, подожди, ты ворюга, я понял, где коза». Он взял нож, в кусты залез, ждёт.

«Сейчас коза придёт, я тебе, подожди, я тебе устрою». Идёт коза. Подходит к этому человеку, а он лежит, и вымя, и он губами до вымени дотягивается и сосёт молоко, кушает. Тот вылетает: «Ах ты, — говорит, — мерзавец, ах ты, негодяй! Ты украл у меня последнюю козу. Как тебе не стыдно?» Тот говорит: «Я умирал. У меня болезнь. И вот пришла коза и выменем стала, и я молоко с вымени, я не мог рукой, губами дотягивался. И вот я могу разговаривать, и почувствовал в себе силы». И человек, он посмотрел, хозяин козы, и видит, что тому хуже, чем ему.

И он согласился с милосердием Божиим. Тот человек умирал, а у того руки, ноги, всё здорово. Не всегда нам удаётся проследить этот путь, куда пошла наша коза. Не всегда это удаётся, но возмущению нашему нет предела. Потому что я знаю, как лучше для меня. Опять я, да? Потому что я знаю, что Господь должен сделать для меня. Опять я. Потому что я знаю, что Богу нужно.

А поставьте себя сейчас, вот представьте себе, на место того человека, который этот кошелёк с деньгами потерял. А? Да, так получилось. Вот нам нужны были деньги, и мы нашли эти деньги.

А тот, который потерял, он что должен чувствовать, думать? Опять: где моя коза? Не зная о своей жизни практически ничего. Что мы о душе своей знаем? Вот если я каждого из вас поставлю, скажу: «Расскажи мне, что про свою жизнь?» Что вы мне расскажете? Что зелёный мне идёт, а короткие юбки меня полнят, а на каблуках я ходить не могу, у меня ноги болят, и подъём достаточно, а синий цвет мне не идёт. А Таня мне нравится, а Василий Степанович — я бы хотела себе такого мужа. То есть всё, что касается физиологии, это да.

А душе? Чего надо нашей душе? Кто из вас готов сейчас сказать, моей душе надо что? — Молитва. — Молитва. У каждого, видите, свой ответ на этот вопрос. Не зная ничего про свою душу. Или, как говорил один из преподавателей, у нас был такой преподаватель, уже покойный, он любил так выслушать человека и говорить: «Вы, голубчик мой, не просто абсолютный ноль, вы атомарный ноль». Атомарный — это ноль, там минус триста, что-то такое градусов. То есть не просто ноль, а триста семьдесят минус, атомарный ноль. «Вы, — говорит, — это самое». То есть мы в смысле знания того, что нам нужно для спасения, мы ноль.

Или, как говорят [братья Араузы], нуль. Вообще ничего не понимаем. Но мы же все беремся советовать Господу, что нам надо. Мы не ищем воли Божией. А зачем нам воля Божия? Мы сейчас сами разберёмся. Как-то провели очень интересный эксперимент. Подходил священник к десяти прихожанам и говорил: «Представьте себе, что я Господь Бог». Ну, гипотетически. Так случилось. «Давайте, что? Что бы вы хотели? Одно желание давайте». И записывал. Вот из десяти человек только одна женщина сказала о том, что Господь Сам знает, что мне надо, и я благодарю Его за всё, что Он мне даёт.

А все остальные девять: «Почему одно? А можно три? Ну, пусть два. Точно? Может, два? У меня, у меня вот список, вот мне надо». Мы по своей глупости как думаем? Вот давайте сейчас рассудим, да? Что бы мы у Бога попросили? Мне б сейчас долларов четыреста или пятьсот, да? Значит, я б там отдал долги, да? Так, потом из ломбарда всё бы там выкупил, да? Или там и... вот, врачу. Так, долларов тридцать. Так, потом рассчитался бы [с плевелы]. Так, заплатил бы за газ, за электричество, и всё. И я [в циклоне].

Потому что на следующий день, вот прямо завтра, мы снова начинаем нарабатывать эти долги. Задайте вопрос: «Господи, а почему у меня образовались? Что я делаю неправильно?» И с момента, как вы скажете: [прощение, покаяние, долговая денег]. Ну зачем? Я могла обойтись без этой тряпки. К примеру, ну, к примеру, да? Вот с признания и начинается финансовое решение ваших проблем. И чем искреннее оно будет, тем быстрее ваши финансовые проблемы решатся. Быстрее. Видели, что, да, вот эта знаменитая пословица, почему с банком тяжело рассчитываться? Берёшь чужие, а отдаёшь свои. Я уже не буду сейчас говорить, какую... как я считаю, знаете, было при Иосифе Сталине вот такое замечательное слово — вредительство.

Вот я считаю, что в своё время, так как я тоже взял кредит вот на дом, чтобы вы видели, да? Я считаю, что доступность вот этих кредитов — это такое вредительство. Сейчас вся страна в кабале, и можно делать что хочешь. Всё, вот. Но это другое дело.

Другими словами, быть как ребёнок, просить воли Божьей, принять всё, что Он даёт, и плюсы, и минусы, с благодарностью. Не выдавливать из себя благодарность, а принять с благодарностью. Вот у меня была ситуация, я вам расскажу, когда это было. Во вторник, во вторник я поехал, мне надо было поехать в Киевскую область. Я поехал, и поломалась у меня машина. Вот я стою посреди леса. Ну, как вам сказать? Я и механик, я и головная боль. То есть я, я... я так, рулить там, на педаль нажимать, магнитолу я знаю, так там.

И всё. Первая реакция у меня — сразу сердце: что делать? А всё, телефон не принимает. Кукурузные поля там, всё. У меня сразу сердце, я сразу нервничаю. Я не знаю, что делать, что делать. Мне вот до инфаркта мне [помалу], после инфаркта мне уже не [помалу]. Вот что делать? Я, значит, это самое, я выхожу. Слушайте, у меня это всё, у меня рука трясётся.

Я на себя кричать начал: «Что это такое? Что ты из себя тут это? Что? Ты мужик, у тебя двое детей. Что ты тут это ножки трясёшь? Чего ты? А ну успокойся». Я так бегал вокруг машины, там зарядку делал, дышал. Минут сорок, пока успокоился. Слушайте, ну действительно было. Минут сорок я успокоился, потом давай молитвы. Первая молитва: «Господи, помяни, отсюда выведи».

Потом думаю: зачем я здесь оказался? Опять побегал вокруг машины. Это всё, слушайте. Темно уже, темно, уже всё. Где-то час прошёл, прежде чем я совладал с собой. Я: «Господи, благодарю Тебя за всё, что Ты мне ни послал. Благодарю Тебя за это место, где я оказался по Твоей воле. Благодарю Тебя за всё, что случилось и не случилось со мной. Аминь». Звонок по телефону. Мой друг с Киева: «Привет, я не слышал, как дела?» Я говорю: «Я в ста пятидесяти километрах от тебя. У меня проблемы». Через два часа приехал он, зацепил меня, отвезли на СТО, проблему решили.

Между словом «аминь» и звонком его, где телефон не принимал, секунды две произошли, но час я, извините меня, бегал вокруг машины, дышал, успокаивался, лизал корвалол, потому что даже запить было нечем. Вот, вот это во вторник.

Понятно, что такие события происходят с каждым из нас каждый день. Конечно, ну, не в смысле там [в центре географии Москвы], нет, а в смысле житейских событий. И как бы там сказать, вот, да, поскольку я-то предполагаю, что вы люди более духовные, чем я, и вы сразу ставите себя в эту ситуацию. Вот нужно привыкать к тому, что сначала работает душа, а потом работает тело. Потому что я, знаете, я даже капот открыл. Ну, это в виде машины такая штука, капот. Зачем я его открыл, непонятно. [Я стал хлеб чего-то делать].

Обжёг палец, запачкал руки. А потом у меня друг спрашивает: «А что вы делали?» Я говорю: «А я под капот так». Он говорит: «Зачем?» Я говорю: «Ууу, мало ли». То есть я ничего, ну я ничего, чего я туда полез? Чего? Стой, ты священник и учитель Закона, стой, молись. Чего ты туда полез? Вот, понимаете, и этот друг меня сравнил с таким незадачливым героем, медведем. Как-то попали в яму лев, и конь, и медведь.

Ну и лев посидел, говорит: «Я сейчас тебя буду кушать. Ну, я голодный, я лев». Медведь говорит: «Лёва, у меня к тебе просьба. Ты знаешь, у меня папа шутник был, и он мне возле хвоста какую-то надпись оставил. Все смеются, а я не знаю, ну хоть [перестрели], что там написано». Ну, лев пошёл туда смотреть. Конь как ударит его и убил. И одним копытом медведю по... ну, по голове задел. И медведь так сидит, говорит: «Ой, дурак, ой, дурак». А конь говорит: «Миша, ну чего ты?» Он говорит: «Ну, он убежал.

Ладно, я чего полез? Я ж читать не умею». Вот я был похож вот на этого медведя. Меряться начал, бегать, вот это вот всё. В капот полез. Знаете, есть такое понятие — броуновское движение, хаотичное движение молекул. Вот я вот был, мне, знаете что, я вам специально про себя так скажу, мне стыдно за себя.

Я не справился, понимаете? Не справился, хотя должен был, понимаете. И надеюсь, что мой пример послужит вам в помощь. Это при том, сколько чудес со мной происходило, сколько, я уже привык просто к чудесам Божьим. Уже столько...

Ну, вот я помню, мы когда были за границей. Вот представьте, мы идём за границей. Ну, действительно, мы за границей, всё. И полиция: «Где ваши паспорта?» Ну и, как мы понимаем, мы паломнически были. Мы дали паспорт, и что-то они пальцем туда тычут. А, значит, нам поли... полиция. Ну, что мы понимаем там, ни языка, ничего не понимаем. Я говорю: «Ребят», — я вот так надеюсь, что они кто-то там мой, да, — «Ребята, какая полиция?» Полиция — и так за пистолет. Там разговорился, вот сказал, отстегнул кобуру, сказал: «Ребята, идём в полицию».

Приходим в полицию, и что-то они там в этом паспорте что-то там какое-то [ковыркой] нашли. Вот я был без рясы, вот, и они прицепились ко мне, а тогда была эмиграция албанцев, что я террорист. Вот. А я ж как не понимаю. И они говорят: «Террорист, террорист, албанец». Я говорю: «А я монах Господа и священник».

И тут я, значит, говорю: «Господи, милосердный Отче, [дай тебе разума этих людей]». Так открывается дверь, показывается голова, говорит: «Отец Андрей, это вы?» Это мой прихожанин, он ехал, и там работает этим, компьютерщиком в полицейском участке.

«Они просят только вас за бороду подёргать, не приклеили ли». Всё, подёргали, подёргали, пожалуйста. Они объяснили, что большой наплыв вот террористов, они в городе уже троих поймали, которые скрываются. «Можно подёргать?» Подёргали и посмотрели вот здесь вот, волосы. [Потому что когда кладут, то стреляют и выдернуто здесь]. Вот, и извинились, и всё это. Но достаточно было только имя Божие призвать. На чужбине человек, который меня знает, человек, который знает, кто я, поручился за меня. Ну, подумайте, какой процент есть, что ты на чужбине в маленьком городке встретишь своего прихожанина, который тебя [сдаст]?

Это один на миллион, наверное. Понимаете, это имя Божие призвать. Вот этот совет [ему выдали], вот я вам вынес вот то, что достаточно спокойно призвать имя Божие и положиться на Его волю. Вот это мы сейчас и будем делать.

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати