Перегляньте свої цінності
Текст проповіді
В принципе, у нас всё понятно. Мы про ценности всё знаем. Там всякие, понимаете, золото, понимаете, каменья опять же драгоценные. Ну, да. Вот. Но, как показала жизнь, я не знаю, как ваша, моя точно, оно всё имеет приблизительно такое же значение, как вид еды.
Ну как? Вот вроде еда, да? Посмотрел на неё — ты никакой. А есть нельзя. Вот так и здесь. Ценности. А что же в нашей жизни ценности? Каждый ответит на этот вопрос по-своему, каждый абсолютно. Не будет двух похожих ответов. Женщина, наверное, ответит так: чтоб дети были здоровы, вот, чтоб с семьёй всё было тихо, спокойно. Чтоб, там, муж не пил, не гулял. Помните, там в песне, да, там: цветы дарил, тёщу мамой называл. Не, ну тёщу мамой — это чересчур уже. Нельзя издеваться над мужчинами так сильно. Вот.
Мужчина тогда, наверное, ответит так: ну, там, чтоб я мог, там, копейку заработать. У меня есть один мужчина очень интересный. Я его спрашиваю: «Вы придёте сегодня на службу?» Он говорит: «Не могу». Я говорю: «Почему?» Мялся, мялся, мялся, что-то крутил такое, что… «Почему не придёте?» — «Понимаете, батюшка, вот если… вот я выхожу куда-то из дома, у меня вот двухсот долларов в кармане нет, я себя не чувствую мужчиной. Я их не трачу, но вот чтобы они просто лежали. А не имея, я вот не могу выйти. Я себя чувствую…» Вот такая есть ценность, такие вот есть ценности.
Когда мужчины… мужчины если скажут: чтоб капитальный ремонт по дому сделать. Да. Чтоб машина там не ударялась. Ну, такое. У каждого… видите, приблизительно вообще. Но существует набор ценностей, которые переходят из века в век. Вы можете не… ненавидеть классическую музыку, но кто такой Моцарт, вы знаете, даже не слушая его произведения.
Вы можете не любить, там, еду, но какие-то названия блюд тоже вы знаете, что оно такое. Мы говорим о ценностях, которые невозможно у человека отнять. То, над чем не властен человек.
Вот какая-то профессия человеческая, навыки, её невозможно отнять. Умение варить, класть плитку. Опять же, вот у женщин умение как-то рожать, вот, варить. Вам кажется, женщинам, что, ну, вы часто просто этим занимаетесь, вам кажется: ну что здесь такого? Кило гречки, полкило риса промешал, поставил. А что тут такого? Представьте себе, это я к женщинам обращаюсь, что вам надо поменять свечи на машине. Да там любой: снял верхушку, крышку отжал, ключом поменял всё, провода вставил, да? То есть для мужчины это приблизительно то же самое — сварить кушать, как для вас свечи поменять.
Вот профессия, да, это то, что нельзя отнять. Чувства — это то, что нельзя отнять. Потому что на самом деле любовь — это чувство, которое не вызовут в тебе искусственно. Ты либо любишь человека, либо нет. Можешь уважать, бояться, ненавидеть. А либо любишь, либо нет. Вот либо бьётся здесь [икра], либо её нету. Можно как угодно объяснять: ну что там, у сына должен быть отец, холодно без хозяйки в доме. А либо любишь, либо нет. Объяснять можно как угодно. Чувства нельзя ещё отнять. А мне тоже… Я всегда вот привожу пример, очень яркий такой пример, что, ну, как бы вот такой, с ребёнком.
Вот представьте себе, что лежите вы на пляже. Ну, там, загораете, [спать вам]. Вот, и мимо вас по направлению к Турции топает вот такая вот, это самое, козявка. Понимаете, без памперса, [с одним соком и задержкой]. И вот эта попа [ей она] туда, сюда, туда, сюда копает, да? А почему она тебе нужна? Это не ваш ребёнок. Чего вы?
Подумайте. Это не мой ребёнок, ну я-то тут при чём? А любой человек смотрит на это самое, да, даже если [его там он… по нему… пойдёт всё по нему], да? Всё равно с улыбкой. Почему?
[С грешной]. Да. [С грешной]. То есть нет греха. Наша совесть — её нельзя отнять. Ох, нельзя отнять, а как бы хотелось. Как мне один человек сказал: «Батюшка, а нету у совести кнопочки? Очень вот уже она вот здесь вот уже где-то. Как-то вот, ну, хотя бы передышечку на месяцочек. Вот так выключить. Фу, всё, пусть там не долбит по голове. Вот не мучает меня».
Умение сострадать и сорадоваться тоже нельзя [терять]. Подлость тоже нельзя [терять]. Двуличие, то есть то, что нельзя [повторить]. Смотри, какой большой набор. Вот когда говорим о положительном, есть же отрицательное.
Это тоже ценности, бесовские ценности. [Меня многие люди, видят, батюшка], как они меня назвали? Ну, не старый, а как они меня по-доброму назвали — устоявшийся или как-то так, вид уже устоявшийся. Да. Вот уже сейчас всё по-новому, мобильный, вот, значит, компьютерная техника, всё уже [со своей цыкой]. Как именно? Сейчас я вспомню, как эта притча называется. Нервно курить в сторонке.
Молодые люди ко мне пришли. У нас был визит вот прямо в трапезной. Я говорю: «Дети, а разве кровь стала зелёной? И как сто лет назад, какой-нибудь подонок с подворотни вспарывает брюхо или тычет ножом, или шилом:
„Отдай кошелёк“. Разве кровь стала другой? Или когда любимый человек предаёт тебя [своим] другом или подругой, или просто изменяет тебе. [Что ты изменил? За что? За две тысячи?] Или когда у тебя родился ребёнок, твоё счастье больше, меньше, чем двести лет назад? Кроме мобильных телефонов, высоты платформ, [у жены юбок], музыки там, ничего не изменилось». Когда хоронит человек другого, горе такое же, когда мы теряем кого-то.
Слёзы такие же самые. Ничего не изменилось. Изменилось наше отношение к этому. Вот это да. Вот это изменилось. О, здесь мы преуспели. Здесь мы стали профессионалами. Если раньше… Я помню своё детство.
Соседка спускалась к соседке, говорит: «Половинку хлеба, [пока налито]». Это было нормально. [Значит, день закрывается]. Почему? Почему? Что изменилось? Мы забыли, что такое горе. Мы забыли, что это такое. Бывает, я…
У нас [в Свирской] была библиотека. Старая-старая женщина, Мария Михайловна, она вот здесь в монастыре уже умирала. И она рассказывала, что она вот блокадница, блокаду Ленинграда пережила. Она говорит: «Выходишь из бомбоубежища, домой зашёл, — говорит, — нас спасает сквозняк». Говорит: «Ну темно ж, ни электричества, ни свечи, ничего. И чувствую сквозняк. И включили, — говорит, — и вот с третьего этажа, — говорит, — ничего нет, только, — говорит, — стенка стоит. Бомба попала, — говорит, — а мы, — говорит, — вот так стоим на… как, ну…
И туда гах, и всё». И решили мы с мамой отметить, как война закончилась. Мама говорит: «А что, дочка, выпьем шампанского». Она на меня смотрит, говорит: «Мама, ты что, с ума сошла?» Говорит: «У нас в блокадном Ленинграде, после того как десять дней сняли блокаду, у нас, значит, настало…» — «Да, — говорит, — шампанского нет, зато есть, — говорит, — бутылка уксуса и соль. Давай, — говорит, — притворимся, что шампанское, посолим, и там пена пойдёт, ну как будто бы шампанское». Ну, чепуха, да, но такая история. Говорит: «А как мы плакали на плече друг у друга».
Люди даже уже не плакали, когда на саночках возили. Просто возили, как брёвна, тела. Мы забыли, что такое терять. Мы привыкли, не просто привыкли, а мы ожидаем это от Господа — только находить.
Когда глаза наши светятся радостью? Ну, когда мы счастливы, а? Когда с базы что-нибудь спёр. Когда куртку в конфискате за три рубля купил. Смотри, обалденно, за три рубля [кто]? Слушай, а откуда рыба? Да, там. Классная рыба, да? Вообще. [Тоже бутылку водки поставил, чтобы вылить].
Как у нас, я вот давал епитимию… Это я специально [для Николаевска] рассказываю. [Прошлое и позапрошлое оказии]. Пришёл ко мне человек. Ха! Счастье, вот знаете, вот лицо — одно сплошное счастье. Говорит: «Батюшка, за что Кличко тому негру в двух местах лицевую кость сломал? Ай!»
Жуть какая. Один человек другому за большие деньги сломал лицевую кость в двух местах. И глаза наши озаряются счастьем. Когда украли, когда приобрели что-то, когда закончился пост, наконец-то, где можно нажраться уже вот, вот так его.
Люди, мне вот… у меня прихожане есть, они в аптеке работают. Они говорят: «Ну что, батюшка, скоро Рождество, Пасха». Я говорю: «А что вы так?» Они говорят: «Так мы с этого живём. Эти два дня кормят всю аптеку. [Мупистал], Гастал и вот эти, которые помогают переварить, продаём ящиками». Люди берут не упаковку, ящик берут.
Посмотрите рекламу по телевизору. Сидит человек перед столом и говорит: «А как это всё съесть?» Так не нажирайся, прости Господи! Съешь столько, тебе надо, не уподобляйся скоту. Сколько раз перед постом я веду беседу: братья и сестры, ну будьте вы христианами, ну не надо перед постом устраивать… Выволакивается весь морозильник, [слушает]: «Ой, три дня, это всё надо съесть, пост начинается». И как животные бессмысленные уже. «Лена, Лена, зайди, у нас ещё пельмени есть, я уже не могу». — «Ну возьми». И вы уже не можете. «Ну, Коле предложи». И на следующий день, первый день поста, вот это.
Человек [бельет]. Я так понимаю, что вы смеётесь. Это то есть вы все через это проходили, да? Ага. Позорище. Господи, и вот на это всё Господь смотрит. И вот эта Пасха, Пасха или, там, Страстная седмица. Господа распинают, а у нас вот нанай-нанай. Нет, тазика мало, мало, мало. Что это? Ещё Лена с Колей говорят: тазика мало. [И вот это становятся, и вот это позакидали туда]. Никто не постился, но разговелся.
Святое дело. Никто не причащался, не исповедовался, в грехах не покаялся, но разговелся. Ну, это национальная традиция. И постепенно наступает момент, когда вот это скотство, вот, а по-другому нельзя сказать, это, это тот, это та самая скотина, тот самый бес, который сидит в нас и нас в животное превращает. И вот это та самая скотина, которая — наступает момент, и она нас заменяет. То есть, ну, нет, рога у нас не растут, копыт у нас, слава Богу, нету, но был человек — и нету человека. Получается просто похожий на него человек.
Мы знаем Колю. Коля — добрый, милосердный мальчик, а Коля сейчас [нищий], сейчас ногой пнёт вот этого бомжарюгу. А как же случилось это с Колей? А оно так и случилось. Каждый день, каждый день Коля молился Богу, тому самому богу, к которому так часто мы все обращаемся. И зовут этого бога… Да, вот себе Коля молился, и колбаску себе Коля купил, и машинку себе Коля купил, и наплевал на всю семью — Коля это сделал, и Коля это сделал, и Коля это сделал. И наступил момент, когда возле Коли никого не осталось.
И Коля этому очень рад. О, жизнь! Денежка есть, сало в холодильнике есть, кубышка закопана. Что ещё надо? Мечта для скотины. Вот эта скотина, бес вот этот, он вылазит и начинает Колей управлять.
И разубедить Колю в том, что это плохо, практически невозможно. Коля говорит: а что здесь плохого? Есть, спать и размножаться. Коля профессионально это делает, и Коля ничего не хочет менять. Ему не надо.
Он не хочет жить другим. А сами подумайте, жутко на самом деле, это жутко. Упал вот в это, в навоз этот, значит, там тепло, [там стена]. Влезли, говорят: «Ну что ты, не мы такие, мир такой. Всё нормально».
Зачем это? Подниматься, идти ко Христу. «Слушай, я тебя прошу, этих попов… не знаю. Сами живут, [не боясь, это мясо], а ты им пойдёшь исповедоваться». Дорогие мои, если вы мне исповедовались, вы не со мной говорите, вы с Богом говорите.
А закончить разговор о ценностях я хочу двумя примерами. Это очень яркие такие примеры. Я часто их повторяю, но считаю, что они это актуальны как никогда. В нашем дворе жила еврейская пара.
Тётя Роза, дядя Исаак. И вот шум, гам. Все выскочили во двор. Дядя Исаак привёз стенку. Ну, кто из молодых не знает, стенка — это такой ламинированный шкаф из пятидесятых-пятидесятых годов. Стоил он в своё время рублей пятьсот-шестьсот. Ну, безумные деньги, в общем, да. Собрался весь двор. Трогать нельзя, только смотреть. Тётя Роза открыла, все цокали языком: о, нет! Ламинированное ДСП. Вот то, что вы сейчас выкидываете. Несколько… а, да, несколько пол… три года, полтри года они ходили отмечаться в магазин мебели. Три года, представляете? Я не помню точно, но помню — три года.
[Холо], каждый день. Сидоровы — я, Петровы — я. Ивановых нет — вычеркнули. Очень. И они купили эту стенку. И вот там какое-то время прошло, и [меня уже положили]. Я уже не жил в том дворе, и я увидел эту стенку возле [Альфатора]. Тогда ещё железные [Альфаторы] были такие. Выкинули, [подвигли]. Скажите, у вас стенки дома есть? Ну, стенки. Ну, как называется сейчас, как по-другому называется? Шкафы вот такие, да? Хорошо. А горка есть там? Да. Из хрусталя, да? Давно он там стоит? О Боже! А вот этот кофейный наборчик, кофейный наборчик, который… никто из него, конечно, кофе не пил, он давно стоит?
Да. А хрустальные такие роги, рога, знаете, дарили, вот чтоб там как джигиты пить вино, да? Да. Это было. [То самое стало в холодильнике]. А что, нормально, нормас, и хрусталь есть, и всё нормально. Представьте себе, вот я вам обращаюсь к вам с просьбой. Придите домой, [приберите] самую мелкую, ненужную какую-нибудь [теплюшку]. Ну, ну какую, что вам вот не нужно и никогда не понадобится, и вы никому её не подарите. Продайте и отнесите деньги в детский дом. Это немного, это может быть двадцать рублей, может быть, пятьдесят. Сделайте, перешагните через эту рогатую скотину, которая говорит: «Нет, нет, ты что, хрусталь».
Помогите хоть кому-нибудь. Эти пятьдесят рублей ничего не решают, они для вас, [баба], очень многое решают. Вот. Мы не задумываемся, что есть настоящие ценности. Вернее, скажем так, делаем это очень редко. А знаете, когда мы задумываемся, что есть настоящие ценности? На похоронах. Ооо, здесь всё становится на свои места, над холмиком. Я вот сколько я, я, знаете, на Радоницу я не езжу на кладбище, хотя у меня бабушка похоронена, я не езжу. Я езжу во вторник. В воскресенье не положено ездить, но у наших [безбожных судов], ну, неважно. Ну вот, во вторник там и тихо.
Нету пьяных. Но всё равно. Колбаски на могилке подрезать, оливьешечку на холмике разложить. Ну а как же, люди. Опять эта скотина начинает вылазить. А что с Пасхи осталось-то, что доедать надо.
На кладбище стали уже это самое, хот-доги разносить. Оркестр играет джаз лёгкий такой, [бочковой], конечно. В государственных аптеках деткам, которые покупают кодеинсодержащие таблетки… Кто не знает, кодеин — это наркотик. А поскольку кодеина там мало, таблеточек надо выпить много, шестьдесят, семьдесят штук, это вот такая пригоршня. Так вот, деткам, четырнадцатилетним деткам специально держат газированную водичку, чтобы они могли запить прямо там, в больнице. Вот он руку положил так, хлоп, следующий, хлоп, [собралось, раз, он им располз хотя бы]. Постоянный клиент. Это аптека, это не притон где-то там в неапольском порту, это вот.
В некоторых аптеках есть ширные комнатки. Ширнуться — это значит уколоться на наркоманском языке. То есть укололся и можно там минут пять поспать. Это в аптеке, это не я придумал.
Если эти пятьдесят рублей, которые можно за хрустальную салатницу выручить, остановят хоть кого-нибудь, помогут хоть кому-нибудь, по-моему, не зря эта салатница там пятьдесят лет стояла. А? И тогда мы сможем, дорогие мои братья и сестры, [не отскочиться, не вывести этого беса внутрь], выкинуть его из себя.
Победить его хоть в чём-нибудь, хоть где-нибудь. И второй пример, который я хотел привести, например. Пример очень яркий. Пример, когда два соседа стоят, эээ, друг у друга, один там что-то копается. Говорит: «Люблю смотреть, как вы, Иван Степанович, работаете». Он говорит вообще, так вот прямо и говорит. Ну, Иван Степанович разомлел от благодарности, приносит, знаете, бычьи сердца, такие помидоры. Говорит: «Вот вам, попробуйте». Он: «О, какая помидора! О, вообще тает во рту. Слушайте, а как вы их выращиваете?» Ну, Иван Степанович, открытая душа, говорит: «А знаете, так: выбираете самые лучшие помидоры, [ставите их на дно], надрезаете, высушиваете, достаёте семечки, потом замачиваете в специальный фитораствор, потом семечки прорастают, каждое второе пикируете, потом вот так прищипываете, потом высаживаете сначала в такой грунт, потом осенью высаживаете в такой грунт, потом подвязываете, потом они опыляются, и потом через три месяца у вас помидоры».
Тот опять: «[Стопроцентные]. Не, не, не, не, не, ещё одну дайте мне». Вот это мы с вами. Мы научились быть стопроцентными потребителями, не задумываясь ни о чём. Даже наше здоровье, даже болезнь наших близких не сдвигает нас с места. Как часто мне доводилось в магазине слышать разговор о том, что майонез — это чистая сплошная химия. Сделать майонез очень несложно. Действительно, несложно. Я вот сам пытался, сам делаю майонез себе там для всей семьи. Ну, это, ну, тридцать минут времени занимает. Ну, действительно, тридцать минут времени занимает. [Дай помидор]. Пусть я сдохну, пусть оно химия, пусть там находится вещество, которое используется для разжижения, эээ, масла.
Когда масло вырабатывается, оно сжижается, и вот его льют для того, чтобы оно разжижалось. Это даже уже не химия, это не знаю, какие-то запрещённые там, эээ, вещи. Ничего страшного. Зато быстро, зато сейчас. Мы научились быть потребителями с Богом.
Я часто на эту тему говорю: «Дай!» Что значит «дай»? Вот приходим к Богу и говорим: «Господи, дай!» Попробуйте к своему соседу прийти и сказать: «Слушай, дай сто долларов». Ну, если у вас хорошие отношения с соседом, ну, вам вежливо ответят, что «извини, Вася, нет», а если плохие? Ну, в лучшем случае перед вами закроют дверь, а в худшем? Представьте себе ситуацию, эээ, что твоя племянница, вот такой яркий пример, когда звонит вам племянница и говорит: «Здравствуйте! Как у вас дела? Всё хорошо? Дайте, пожалуйста, мне, вот мне, знаете, мне нужна помощь.
Дайте мне, пожалуйста, там тысячу долларов». Ну, вы ей вежливо, культурно говорите: «Извините, у нас нет возможности вам помочь. До свидания». На следующее утро она говорит: «Здравствуйте! Это Лена, ваша племянница». — «Да». — «У вас есть тысяча долларов?» Ну, знаете, после пятого раза: «Извините, Лена, не могу». Третий день, четвёртый. Сколько бы вы выдержали? Как вы думаете? Неделю выдержали бы, каждый день вот «дайте тысячу долларов»? Выдержали бы, чтобы не оторвать и не накричать на эту [попсу]? У меня был один знакомый в Екатеринбурге, да. Он поставил абсолютный рекорд — двадцать два дня.
Ну, двадцать два дня он выдержал. Вот в основном средний человек выдерживает три-четыре дня. На третий, четвёртый день человек знает, что Лена. А теперь вместо Лены подставьте нас, а вместо нас подставьте Бога.
А? Дай, дай, дай, дай, дай, дай. У нас же с Богом других разговоров нет. У нас одно «дай». Всё. Господи, дай работу, дай машину, дай «Мерседес», дай прибавку к деньгам, дай здоровье, дай это. Что значит «дай»? Это Бог у нас что, деньгами одалживался? Что значит «дай»? Что это за разговор с Творцом Вселенной? Как это «дай»?
Он нам что, чем-то должен или что? Почему мы считаем себя вправе не просто просить — требовать от Бога? «Дай! Ты мне должен. Дай!» Мужчина стоял, я помню, летом, чисто сейчас помню, синяя рубашка, вот так заплаканный. Ну, это редкое явление — мужчина плачет, знаете, думаешь, может, помер кто-то. Он говорит: «[Вася], я не вынесу больше этого позора. У нас на фирме четыре директора: я и три моих сына». Поделим. У тех троих шестисотый, у меня — А восьмая Audi. «За что Бог меня унижает так, когда они такие на шестисотом, а я на этой развалюхе?»
Я сначала, знаете, я минуты две думал, что он со мной шутит, что это розыгрыш какой-то. Я думаю, [бедные, что водка попить. Во всём понятно, из чего]. Человек плачет: «Господи, ну дай же мне этот шестисотый „Мерседес“, я тебя умоляю! Ну, ну, ну, ну, ну почему ты меня так унижаешь? За что, Господи?» Конечно, это утрированный пример. Понятно, что это вызывает у нас улыбку, но в принципе, по большому счёту, [дорогие дядички], мы недалеко ушли. Мне надо, дай, дай мне то, дай мне это. Мы как [к нам] приходим?
Так же, как в магазин заскочил: свечи, и вот эти подешевле, по пятьдесят копеек, раз, пятьдесят копеек. Взял, тыгыдыгыдыгыдыг, потыкал. Всё, спасибо. Так, всё, обед заканчивается. Я православный, свечи поставил, задачу свою исполнил. Зачем ты сюда свечи понаставил? Для чего ты сюда пришёл? Как для чего? Попросить у Бога. Слушайте, а давайте попробуем с Богом поговорить, да? Хватит быть этой племянницей [Юсей]. Давайте поговорим. Здравствуй, Господи! Знаешь, у меня не очень хорошо дела обстоят. Ну, то ли в силу того, что ты меня создатель, то ли в силу того, что я грешный, я думаю, что я грешный человек.
Мне тяжело отказаться от мяса в пост. Мне тяжело, слушайте, у каждого человека своя война. Мне тяжело не изменять жене. Мне тяжело не насолить моей бабе, она нарывается. Неважно, мне просто тяжело. Я не справляюсь. Я не прошу тебя меня переделать. Я прошу тебя показать, куда мне идти.
Можно я [воплюсь] на тебя, Господи? Идти я буду сам, стараться я буду сам. Покажи мне, как надо идти. И я пойду, я буду сам сражаться. Это моя война. Любому военному показывают, как стрелять из пистолета, но из него же не стреляют. Когда у нас такой разговор с Богом был, а? Давненько, да?
Сколько раз, приходя к Господу, мы не просто требуем что-то от Него, мы хотим, чтобы то, что мы требуем, было выполнено сейчас, здесь и быстро. И нам по глупости, быстрее всего по глупости, кажется, что то, что мы просим, это вот то самое оно, что нам надо.
Нет, не, не, Господи, нет. Я понимаю, ты хочешь как лучше, но нам нужно вот это вот. Господь даёт. Сколько раз были случаи, когда человек, да, приходит к Господу: «Господи, я тогда просил, тогда просил, у меня всё плохо идёт». Ты сейчас-то проблему решить хочешь: как-нибудь устрой, а я уж потом.
Это у кого было? В «Ревизоре», да? В «Ревизоре», да, когда Городничий молился? «Уж пусть как-нибудь Господь вынет, а я уж закажу такую свечку, всех купцов обложу, воском в три пуда весом». Помните, в «Ревизоре» было? Вот это, это чисто и мы. Уж такое мы поставим, уж так мы будем веровать. Службу отстоим, всё, Господь это всё решает. И до следующего раза.
Сколько раз надо наступить на эти грабли, которые мы сами же на своей дороге бросили, чтобы понять, что кроме тела есть ещё душа, дух? Сколько раз, сколько шишек нам надо?
Причём, что интересно, наступают на шишки рядом с нами наши близкие, окружающие. Я, вы знаете… Один человек, запойный алкоголик был, умер, к сожалению, не смогли мы вытащить его. Вот он приходит к врачу. Врач смотрит, говорит: «Ты умираешь, у тебя тридцать процентов того, что ты будешь жить». Тридцать процентов, ну и то, я думаю, что он процентов двадцать накинул для жены, так, чтобы она не сильно плакала. «Ты умер, ты умираешь, срочно в больницу, поднимем там билирубин, ещё что-то, может быть, удастся вытащить. Сможем мы».
Конечно, человек побледнел, позеленел, всем стало плохо. Жена — слёзы. Выходим мы из больницы. Человек подходит к киоску, говорит: «Два пива». У меня был первый раз в жизни, когда у меня отказала речь.
Вот. Ну, жена эти две бутылки, конечно, туда запустила, туда. Ты покойник, ты при смерти, ты умираешь. [Когда сегодня ещё чуть-чуть подлепило], а потом всё, потом буду лечиться. Как это на нас похоже. Это мы с вами, мы умираем. То, что мы ходим, двигаемся, — мы умираем на самом деле. Мы ж как рассуждаем? Да, вот так. Спроси любого человека: кто такой алкоголик? Что такое алкоголик? Ну, не знаю. Как сказать? Алкоголик — это пьёт, который много, валяется, воняет от него там, да, под забором спит. А мы: «Ууу, какие же мы алкоголики?
Мы приличные люди, ну, так случается иногда. А мы приличные люди». Да нет, дорогие мои, нет. Зависимость может быть на… накопительная. Вот у меня и корвалоловые наркоманы молятся. Корвалол пьют по две, по две эти. Шоколадные нар… неважно какие. Человек не может сказать «нет».
[Это скотине что ли внутри]? Нет. Человек говорит: «Да». И наступает момент, когда вот приходят ко мне люди, говорят: «Батюшка, а вот сделайте что-нибудь. У нас сын наркоман, у нас муж пьёт, у нас жена алкоголичка».
Я говорю: «Дорогие мои, что вы хотите, чтобы я сделал? Так? Вот так? То есть что я должен сделать?» Когда человек признаёт, что он алкоголик, практически тогда уже ничего сделать нельзя. А когда можно что-то сделать, человек говорит: «Кто, я?» Понаслушались этих женщин: «Батюшка, что вы мне скажете, какой я алкоголик? Ну да, ну после работы, ну две, ну три, ну пять, ну восемь, ну десять бутылочек пива. И что? Так я сразу алкоголик?»
Дело не в количестве, дело в зависимости. Человек не может от чего-либо отказаться. Это поражает нервную систему человека. Знаете, в этом самом, в перечне егерей написано, что, а, животных, которые вот там подстрелены подранком, можно держать у егеря не больше трёх месяцев. Вот это львёнок там или волчонок, да? Потому что через три месяца он перестаёт, он уже забудет, как добывать пищу, [как кормущую мать самому]. Он перестаёт.
А как мы, дорогие мои? [Слово говорим], что для нас ценно. У каждого они свои, у каждого абсолютно. Знаете, я… у меня двор у дома, вот так, ну, [чашка] залита и порядочно. И вот когда [чашку] делали, мою младшую дочку босиком поставили в [чашку]. Я вот захожу, [она: «Ты, дочка»], вот это для меня ценно. Не знаю, почему. Я спокойно не могу на эту [чашку] посмотреть.
Когда ко мне в больницу пришла дочь старшая, четырнадцать лет ей тогда было: «Мы сегодня вот стояли за тебя, молились». [Я матушка]: «А что?» Она — глаза заплаканные: «Ну вот, стояла, за тебя плакала, молилась». Вот это ценность. Не то что она плакала, а то, что я хоть какой-никакой отец, что смог что-нибудь там заложить в ней.
То, что меня любят, для меня это необыкновенное ценность. Человек, которого я люблю, для меня это ценность. Жизнь для меня это ценность. Чужая жизнь для меня это ценность. И так далее. Тут много чего можно. В Библии сказано: «Не собирайте богатств на земле, где тля, ржа и разбойники расхитят и [распудят] всё». Ну, [фельгу] можно выкинуть, ковёр свернуть и поджечь, квартиру продать, всё что угодно. И выходит, что всё, что у вас есть, — это то, что не видно, главное: чувства, эмоции, [любимый асфальт], фотографии. Что после смерти остаётся после смерти?
Ну что? Память только, память. [Вот оно, боюсь], ценности. Я для чего об этом вам сегодня рассказываю? Идёте сегодня домой — переберите свои ценности, помните, что такое ценности. Продайте эту хрустальную салатницу, пусть на детский дом пойдут эти пятьдесят рублей. Это будет ваша ценность. Может быть, детям три килограмма бананов купим за это. [Келли-то забыли], нет? Не забыли.
[Наша скотина, наш детка, мышь]. Ровно на три килограмма бананов. В этом. В постоянной борьбе задача человека — победить в себе этого раба, победить в себе этого беса, уничтожить его, а стать в конечном итоге сильнее его. Очень тяжело, очень тяжело. Как мне один человек сказал, говорит: «Батюшка, знаете, вот эта вся вера — это для стариков, для пожилых людей. Давайте так: я вот погуляю, выпил, с девушкой, ну, как захотел. А уж потом, в старости, покаюсь, буду молиться». Я говорю: на самом деле вот такой план действительно очень, ну, за одним исключением: никто не знает своего дня и часа.
Никто. Я хоронил шестнадцатилетних, двадцатилетних, двадцатипятилетних, абсолютно здоровых людей. Я помню этот шок. Я должен, когда отпевать, запросить загсовую бумагу. Ну, я не имею права отпевать без бумаги, что было убийство, там ещё что-то. Я должен запросить, говорю: «Дайте мне загсовую бумагу». Они говорят: «Не загса, а как она называется?» Покажите. Они говорят: «А у нас нету». [Как это, говорю, я до него доживу?] Они говорят: «Понимаете…» Они не знают, от чего он умер. Он абсолютно живой, здоровый человек был. Он ничем не болен. Он просто споткнулся и умер. Не ударился, не задохнулся, не захлебнулся, ничем не болен.
Он просто перестал жить. Я отпевал таких людей тысячами. Не было никаких исключений. И никто не знает своего дня и часа. Может быть, мы с вами видимся в последний раз. Может быть, у нас с вами последний разговор. Что будете делать, если сегодня вам надо будет предстать перед Богом? А?
Ответить, что я был хорошим? Ну, у нас у каждого такая идея, знаете, что, ну, меня-то этот трамвай… Обойдёт. Объедет, да. Это так, батюшка, [для приставки] говорить: «А я вот точно сегодняшний день переживу». Это либо глупость, либо безбожие. Кто знает, сколько нам суждено? Кто знает, как закончится какой-нибудь день? Это зависит от нас на самом деле, не от Бога. Бог никого не убивает. Более того, если вы слышите, когда человек говорит: «Вот Бог наказал», дайте этому человеку по языку. Бог везде благ. Бог не есть наказующая сила. Он не может никого наказывать.
Он есть любовь, Он есть свет, а наказываем мы себя сами. А знаете чем? Мы говорим: «Господи, а ну отойди от меня, а ну давай, давай, давай, я тут сам разберусь». «Пожалуйста, — говорит Господь, — разбирайся».
Хорошо. А потом мы вот приползаем к Богу переломанные, пере… перекомканные, перекрученные. Господи, меня… Я пришёл в больницу внука посещать. А она говорит: «Вот у нас бокс», а там бокс, знаете, ну, для, там, девять месяцев, по-моему. И вот два маленьких лежат. «И вот, знаете, тут бокс, вот тоже ребёнок с таким ужасным заболеванием. Вы, пожалуйста, благословите его». Ну что ж, мне жалко? Я подхожу — [к преисподней такая мама выросла]: «Что вы делаете?» Я говорю: «Я, мол, священник. Я живу в православной семье». — «Вы верующий?» — «Я верующий человек». — «Ну, моему ребёнку подлечиться надо.
Без вашей веры обойдёмся. Есть у нас хорошие врачи, современные лекарства, а ваша вера — это средневековье какое-то. Вода, масло? Идите, давайте, давай». Повернулся, ушёл. Через день мы хоронили младенца. Ко мне это относится или Господь как-то так прервал его жизнь? Первична душа, дорогие мои, тело вторично. Душа бессмертна, тело смертно. Давайте подумаем о том, что бессмертно, и о тех ценностях, которые бессмертны. Ну, будем молиться.