Плоди
Текст проповіді
Было три зерна. Одно упало на [железнодорожную] землю, и поскольку земля была утоптанная, сорная, то есть такая, птицы увидели, склевали, и ничего не получилось. Второе зерно упало на почву хорошую, но там [немножечко не было], и они её, это зерно, хотя оно и взошло, они его задавили. И третье какое?
Это упало на добрую почву, добрые семена взошло, взошло, дало плоды. Ну, [потолковали жрецы со столом]. Эти зёрна — это мы с вами. А, вернее, зерно — это слово Божие, а почва — это мы с вами. Ну, понятно, что такое каменистая почва. Это человек, отрицающий Бога, человек, который не приемлет Спасителя, который говорит: «Я сам справлюсь, никого, Бога не надо, что вы рассказываете?» В таком понимании у человека Бог — это такая, знаете, касса взаимопомощи. Помните, в советские времена была касса взаимопомощи? Вот, то есть пришёл в кассу, пишешь заявление, люди, кто бы ни был, бросят по одной копейке да набегут.
Но как бы Бог — это не касса взаимопомощи. И удобренная земля тоже понятна. Человек услышал Господа, человек, который слышит то, что Бог говорит. Семена дают всходы, то есть взрастают в его душе и, соответственно, дают плоды.
А вот сорная земля, где семя всходит и даёт плоды, но сорняки заглушают его, это самая распространённая по большей части в мыслях людей и в большей своей массе. Да, мы слышим Господа, мы знаем о Иисусе Христе. Ну да. Ну да, что Бог есть. И что? И что? То есть дальше [слово знаем, что он записал], уже никакого значения не имеет. Да, знаем.
И? Это самое страшное искажение человеческого организма и души, которое зовётся равнодушие. Но равнодушие не случайно, [а характерно самому по свойству]. Оно, равнодушие, всё, что касается не нас. Вот когда нас касается, вот тут мы… Кто из нас заходил в магазин и говорит: «Дайте мне, пожалуйста, колбасы». Говорят: «Какой?» — «Какой-нибудь». Да ну нет, [она нам запрещает]. Вот.
Надо же знать, какую колбасу. «Мне всё равно». Нет, ну, если мы покупаем собачке, кошечке, [можете] всё равно. А когда себе любимому, нееет, что вы! «А ветчины [Торговской] нету у вас, нет?» — «Да». Угу. «А вот этой колбасы нет?» — «Не знаем». Ой, ну да. «А платочек вот этот вот за двадцать пять рублей?» — [«Есть, если за три». Ну за три.] Никто не знает. То есть какое-то очень странное равнодушие, да? То есть мы его проявляем на то, что касается окружающих. А вот то, что касается нас, извините, мы очень подробно, очень внимательно, очень детально относимся к своей жизни.
Такой вывод можно сделать. Если говорить не о языке таком, ну, не о таком. Вывод можно сделать так: нам глубоко плевать на окружающих, на окружающий мир, на количество славы, денег — только в нашем кармане. Нас интересует заполненность только нашего холодильника. Нас интересует только наш такой домашний коммунизм. И вот здесь Господь Бог пытается докричаться до человека: что, что ж ты делаешь? Опомнись, ты живёшь не животным. И вот здесь этот, который на икону смотрит, а в жизни ничего не помнит. Он говорит человеку: «Да, слушай, чё, вообще-то как-то вообще живёшь так, что ни попади.
Надо какое-то доброе дело сделать». Человек: «Да, доброе дело, конечно». [Как ему в полоску.] Человек сделает доброе дело, и бес его ловит за плечо: «Ты сделал доброе дело!» Какой я молодец! Я бабушке два рубля. Кто я? Я, что я — верующий человек. В храм хожу, нищим подаю. То, что там два рубля дал два года назад, он не вспоминает. Вот на этом [плечо бес говорит]. Большинство… Нам кажется, что тот подвиг, который мы сделали для окружающих, есть то самое необыкновенное, святое делание, которого достаточно, чтобы нас ввёл в Царствие Небесное.
Мы успокаиваемся. Никаких добрых дел больше мы не делаем. Вперёд [мы духовной жизни] идём без своего доброго дела. А как же следует делать добрые дела? Добрые дела — это как чистка зубов. Регулярно и тщательно. [И для весьма недоверчивые] думают, что доброе дело — это какой-то ваш духовный приплод, прибыль какая-то духовная. Нет. Вы отдаёте долги.
Потому что большую часть нашей жизни мы прожили в долг. Когда Господь Бог [спорит] с нами: ну-ну-ну, сейчас начнём. Сейчас она придёт в себя, сейчас он бросит пить. Ещё подождём. Ещё не будем [громко возвышать]. Вот сейчас, сейчас, сейчас, сейчас, сейчас, сейчас. Мы же должники Божии. А об этом думаем? Мы думаем о том, [как получить Бога]. [Получается солнце] — прекрасно же. Подумайте, на что тратится большая часть вашего времени, жизни вашей. Часть на… часть бегания по магазинам, часть зарабатывания денег на [эти друзья]. Ещё часть мы стоим на кухне, пытаясь приготовить что-нибудь такое, что удивит наши вкусовые рецепторы и очень [горчит] нашу жизнь.
Мы не задумы… мы не спрашиваем, как мы живём. Мы не спрашиваем желудок: желудок, а что тебе нужно? Желудок скажет: половина из того, чем ты меня кормишь, оно вкусно только на языке, а мне от него противно. Я от него не получаю ничего. Вот так и жизнь наша происходит. Мы спрашиваем только себя, что тебе нужно. На всё остальное нам наплевать. На окружающих людей, на наших родственников, на близких, на всех остальных. Живёт там кто-то или не живёт — ничё.
И что самое страшное? Что наш безумец, о котором Господь Бог [внушает, из такого человека живётся, как старая, который выпил все соки сам собой]. [Вот этого старья] ничего не остаётся. Он выжрет своё жизненное пространство. Он говорит ему: я тут сам и сам, и сам. Вот моё жизненное пространство.
Наступает момент, когда человеку так грустно и тяжело [на этом скамье]. Он говорит: «Господи, а где же мой муж, жена, дети? Где же это всё? Когда же я буду видеть это счастье?» А не будет, мой сын, мой, дочь моя, ничего этого не будет. А почему? А потому что только ты можешь жить в этой пустыне, в которой сам нашёл и сам создашь. Тут был раньше цветущий сад, [когда всех наплевал ты здесь]. Здесь люди любили друг друга. Здесь люди помогали друг другу. Пришёл ты и стал попинать. Единственное, что мы ежедневно оставляем после себя на этой земле, это [расходы].
Вот это каждый день и регулярно. Единственное, каждый день, каждый день не будем держать в мыслях себе о том, что Господь Бог не желает нашего существования. Живи мы дальше так, по-скотски, по-животному. Если не перестанем, мы не перестанем думать только о себе любимом.
Господь Бог презирает наше существование. Это называется [наглое смех. Раз и ложечку почесал и full]. Вот сегодняшняя притча Евангелия, она показывает, что человек может двигаться не только в сторону разрыхлённой, удобренной земли, но и [в сторону камни].
Начинал человек как удобренное поле, а закончил как иссохший, как тот, [который с командой ездит], на котором ничего не растёт. И вот человек приходит в себя и [гладит себя]: ау, что случилось со мной? Как получилось, что я один в глубоком, беспросветно беспроглядном одиночестве? Как такое произошло?
И обычно таким людям я стараюсь напомнить то, как они приходили к Господу. Как ты приходил к Богу? Что ты делал для Господа? Как ты моха… как ты стоял, как ты старался, молился. А потом через год, через два — ну, ты приобрёл привычку. Привычку просить Бога, привычку получать что-то. И когда Господь Бог Христос простит нас за наши грехи, [их поинтересует] сразу: а ну-ка давайте мы [плащ теперь с маски] снимем. А что же ты сделал-то? А что же ты? А как же ты, а как же ты жил свою жизнь?
Человек что говорит? Как он, как Господь. Был я [развратным и удобным] тебе очень. Потом стал каменистым, потом стал кучей гвоздей для тебя. А потом теми, которые прикрепили меня ко кресту. И жизнь человека такая. Поэтому камни не лечат. [Я сейчас легирдистая вещь в кровати.] Я сегодня какой? Я сегодня кто?
Я дам кому-то сегодня надежду. Кто-то. Я сегодня дам кому-то мою милость. Сегодня ночью я умру. [И не те, которые должны. Лучше пойдём плачем, Бог нам ещё.] Или мы ещё встанем, встанем, блин, матушка, ну пойдём. «Да не хочу я с этой [метальей]!» Ну надо, ну Господь [пишет], ну пойдём. Не потому, что родственники или пожалеют нас, [поимят как Господь очистит меня], а потому что мы не знаем, кто придёт к нам. Я не буду знать вообще, которые будут есть хлеб из злака, который я вырастил. Мясо давать, мясо готовить.
Я вот дошёл до того, что не буду есть мясо. Я ещё говорю об этом со своими… я стараюсь не отключать телефон. Мало ли что случится — какая-то авария или приступ один. Хочу вам напомнить, кто из нас хочет [прибавить чашу] Леночке нашей. Эля наша, да? [Что я не верю.] Она неверующая.
Да вы что? Она так красиво говорит. Да она всё, почти неверующая. Боже мой! Не раз в год, а гораздо реже. Боже мой! [Можем, можем причащаться. Для кого это будет? А потом она чем останется?] О! Решилась. Вот пока что. Вот, вот посмотрите на её жизнь. Всю свою жизнь она молилась… [Жизненная формула деторождения.] Молилась, чтобы она, чтобы Костя пришёл в веру. Всю свою жизнь! [Их не меньше.] Она стояла на коленях, чтобы Костя пришёл в веру. [Болен он, как вы, почти шестидесятипятилетним.] Он бросил, он говорит: «Батюшка, я [запросто батрака] не могу перенести.
Я шестьдесят лет себя как раб тащил и рвал. Я не могу работать на этого идиота». Она его выносила. Прекрасная женщина. Она приняла плоды. Да, было очень тяжело. Было проблемно.
Эти плоды были уже. А как иначе? [Черешня, которая даст плод на следующий год, чтобы её посадить?] Или помидор, который живёт сама собой? Я говорю: нет. Для того чтобы покаяться, для того чтобы помолиться, нужно очень чётко, очень ясно видеть свою греховность. Только тот может пойти к небесам, кто помнит о земной своей жизни. Только тот может быть светом, кто может контролировать тьму внутри себя.
Вот так что я с этой просьбой вообще прошу помолиться за Елену. «А, батюшка, мне в дом или в больницу?» Мне надо было в дом идти. Никто её туда не берёт, никто не хочет. Ну не знаю, что сказать. Мы помолимся о ней. Ну помолитесь, чтобы Господь миловал. Мы помолимся, мы можем ещё как-то так. Ну, там уже остался только [один рецепт]. Она уже не разговаривает, она так, она меня узнаёт. Да. Быстро. Она приходила три раза в год. Ну, я говорю [очень про реформы так].