Почути Бога
Текст проповіді
На дне ро-- на дне рождения, да? Или там на свадьбе, да? Или как? Ну, в гости. Мы приходим, заходим в дом, да? Марья Ивановна, Иван Степаныч там. Здравствуйте! Там, [тоже ничего между собой делят]. И мы уже чувствуем: дома оливье пахнет, там курочка жареная. Как хорошо! И вот мы вот эти отношения пытаемся перенести в церковь. Господи, мы к тебе пришли.
Мы к тебе пришли, и нам чего-нибудь дай. Какое счастье, а? Дождался Господь, пока мы к нему пришли. Ай-яй-яй! Как рада. Но ты ж, Господи, не думай, мы ж не просто так пришли, мы же с предназначением пришли. Что ты думаешь, ты так просто, это самое, от нашего прихода отвертишься? Ты нам не просто что-нибудь дашь.
А то, что мы хотим. Ты нам дай или не дай, мы тут сами разберемся. Ты главное дай. И, конечно, дорогие мои, человек весьма бывает удивлен, когда Господь ему ничего этого не дает. Что же такое? Как это происходит? Что за дела такие? Я пришел.
Какое счастье Церкви и Матери-Церкви доставил, что моя персона пришла сюда. Господь здесь не хочет там по-быстрому выполнить то, что я хочу. Вот ведь дела такие, а! Сегодня мы с вами, приходя в церковь, пытаемся вот перенести вот эти, как это сказать, отношения товарно-денежные, к которым мы привыкли в миру. Вернее, не так. Которые мы, скажем так, [образованно подстелили]. А чего? Это все просто. Я тебе мешок картошки, ты мне деталь с завода ворованную, я тебе, понимаешь, ведра пластмассовые, ты мне тряпки. [Как там я юморист выйдет на Привоз]?
Да, это кто что продает, тот там где и работает. Работает человек в пластмассовом тресте — продает бутылки и ведра. Тот на стекольном — тот бутылки продает. Что украл, то и продает. И вот мы с этим приходим к Богу. Я тебе, Господи, свечек понатыкал много. По два рубля, ты знаешь. Ты зацени, Господи, это ж не так просто. Я деньги на тебя потратил. А ты мне, будь любезен, значит, вот это, вот это и вот это.
И человек приходит ко мне, говорит: «Батюшка, как так? Я Господу второй раз прихожу молиться, а он мне, понимаете, не дает то, что я хочу. Я к нему ходить больше не буду». Что это вы себе позволяете? Что у вас здесь, частная лавочка? Что такое частная лавочка? Представьте себе, давайте перенесем эту ситуацию на ваш приход в гости, да? Приходите вы, переступаете порог. Вас встречает там ваша Таня, Маня, ее муж Сережа, Коля. И вы им с порога: так, давайте вот это все, поцелуи, все это самое. Потом, значит, оливье вы приготовили, да?
Курица жареная — как вы знаете, я люблю две лапки, чтобы мне было, да? Быстренько давайте там это вино охлажденное там несите, так, чтоб крабовые палочки сразу. Вы представляете такое отношение? Люди так посмотрят. Ну, если без мордобоя обойдется, больше вас не пригласят. Ну да, со всем порядком. Зато какие приседания мы делаем за тарелку обычного борща. Ой, Марья Ивановна, ой, какой борщ! А я такое готовить не умею. Ой, там у вас мебель! Ой, как красиво! Ой, спасибо! Да?
И тыщи комплиментов мы наговорим, и все это самое, и все, и какой стол вы приготовили, и как у вас, Господи, чудно, красиво. А получив от Господа Бога в тыщи крат больше, мы не считаем должным его об этом благодарить. А чего? Он мне должен.
Вот если взять сейчас нас, вот тех, кто здесь стоит, и перенести, вот, я не знаю, в какую-то благополучную коммуну, да? Ну, о которой вот говорили, да? Вот представьте себе: готовить еду не надо, убирать не надо, на работу ходить не надо. Вот у меня к вам вопрос: чего вы делали?
[Писали бы.] Не, дорогие мои, вот вам так кажется, что вы [писали бы]. Вот представьте себе, вы живете в полном достатке. Все, что вы хотите, можно прийти и просто взять в магазине. Ну да. Поначалу, я вам скажу, были такие опыты уже проведены. Поначалу бы человек ударяется в пороки. Осторожненько так, не выгонят ли. Водочки попить, поблудить. Вот, все нормально. Давай хуже. Давай где-нибудь там таблетку какую-нибудь проглотить, такую, по мозгам которая двигает. Вот, драку затеять — тоже нормально все. А заканчивается все смертью. Уби-- и убийства даже.
Значит, взяли десять человек. Это было в Англии в пятьдесят девятом году. Взяли десять человек, поместили их в резервацию, они сами пошли на это все. Пять мужчин и пять женщин. А дали им продукты. Не, как говорится, все, что ты хочешь, но, так сказать, мясо было каждый день на столе. Вот так, да. Вот, а, так сказать, им поставляли готовую продукцию, не взимали плату ни за что и обещали по окончании эксперимента, значит, кстати, большие дивиденды.
Эксперимент закончился плачевно, он рассчитан был на год. Эксперимент закончился через четыре месяца, из десяти человек выжило всего четверо, остальных они убили. То есть они начали объединяться в группы, кланы, дружить друг против друга, воевать.
Люди абсолютно вменяемые, нормальные. — У них были десять человек, десять каких-то семей или? — Нет, пять женщин, пять мужчин. И все. — Ну, это, вообще говоря, тогда... — Может быть, да, может быть, нет. — Если бы там был остров и одни эти люди. Если нет, я... — Вы знаете, я вам скажу так. Когда-то один человек, э-- я сначала процитирую его, а потом скажу, что-- кто это был. Он сказал так: «Вы говорите, что проблема в оружии. Проблема не в оружии. Если отобрать у человека оружие, он начнет кидать палки, отобрать палки — он начнет кидать камни, отобрать камни — он начнет плеваться и кусаться.
Завяжи ему рот, свяжи руки, и он начнет топтать тебя ногами. Положи его, и только одной ненавистью взгляда он будет прожигать в тебе дырки». Это было сказано, а, очень давно Чингисханом.
Проблема не в ножах и пистолетах. [Помните, в переписке об оружии говорю.] Проблема не в складах, а в головах. То есть в нашем желании, в нашем желании. Вот мы прекрасно знаем, что [кость] нельзя, а хочется. И вот мы стоим и решаем эту дилемму. Нельзя, а хочется, нельзя, а хочется. Ну, как правило, побеждает «хочется». Ну ладно, тогда... Да. [Или вот жена, сквернослово тут.] Нельзя, а хочется, нельзя, а хочется. Чем мы заняты всю свою жизнь? Вот давайте так, вот такие наши взгляды. Какие победы мы принесли вот сейчас вот на этот [асфальт]?
Какие невероятные свершения? Человек с высшим образованием, который бился головой о стенки, начиная с третьего курса, и ненавидел его лютой ненавистью, этот институт, и потом нигде не применял эти знания.
Может быть, какие-то духовные подвиги? А? Добродетели какие-нибудь? Может быть, люди окружающие берут с нас пример? Говорят: посмотри, как человек живет, а, посмотри на его жизнь. Нет. Может быть, мы, я не знаю, какие-то необыкновенные, а, после себя оставим, я не знаю, там, нравоучительные законы.
Мы заняты одеждой, приготовлением пищи, покупкой всякой дряни, которая потом болтается. Мы заняты покупками машин, мобильных, одежды, наращиванием ногтей, татуажем. Вы знаете, а, в одной стране, то ли во Франции, а, [провели] одного человека от рождения до смерти, и все его траты записывались на компьютер, по-моему, и потом начали вычленять, что лишнего, что-- без чего он мог обойтись, что можно было это самое, там. Так вот, выяснилось, что на пустое потраченные деньги обычного среднего человека, [не гулять, не модное там, все него себе], да? А можно было бы накормить, накормить, да, двадцать две тысячи человек.
Не одноразово, а в течение двух лет кормить двадцать две тысячи человек. Это много. Приобретал, да, приобретал, нет. Понимаете, вот давайте мы... — Это, наверное, не в Украине. — Не в Украине. Я понимаю. Не в Украине. А давайте так скажем. Вот сейчас тяжело всем живется, ну, тяжело, правда, тяжело. [Кто еще придите в лес], кто вообще. Да, кредит, детей воспитывать, ну тяжело. Ну, вот. Заплатить за хлеб, за воду. А там, если останется, уже как-то так поделиться.
Я понимаю, сам в этом же живу. Только еще знаете как? Вы такой встаете или идете на работу, а мне надо встать на раннюю, еще и с животными решать вопросы. Ну ладно. Я понимаю. Ну давайте пройдемся по кладовкам, по шкафам мысленно.
Закруточки на Новый год делали? Кто делал, кто не делал. — Мы делали на Новый год. — На Новый год. Ну, кто-то делал. То есть одну банку огурцов неимущим людям можно отдать. Полпачки сахара тоже есть. Мелочи, да. Но для этого надо оглянуться кругом, перестать ковырять свои болячки и кричать, что я самый неимущий, самый больной, самый страшный и мне хуже всех. Всем хорошо, а мне хуже всех.
Самый больной, вообще не помогаем. Вокруг всегда нам где-то кто-то... Знаете, я когда вот начал [читать] «Неупиваемая Чаша», и когда вот сейчас мы, я потом после, как что-то вот эту клинику, вот мы сейчас открываем клинику православную на Ивана Франко. Мне казалось, что я что-то вот могу представлять собой. Когда пришли ко мне вот наркоманы, алкоголики.
Пьянки, азартники. Я понял, что очень как-то все плохо. Мне, мне то, в чем я живу, — это курорт, Лас-Вегас, понимаете? Это Филадельфия, берег моря, пляж, понимаете? А вот в чем люди живут?
Есть совершенно четкая разница между двумя словами. И каждые эти два слова живет в нашей душе. Первое — «я хочу». И второе — «нельзя». Вот «я хочу» и «нельзя». И мы же не маленькие дети. Правильно? Чтобы потом где-нибудь дяде милиционеру: вы знаете, так получилось. Я сам не хотел или не хотел. Ну, мы же не маленькие дети. [Что мне вот говорит меня приказание директор супермаркета?] Что мне делать с человеком, который выносит, извините меня, литровую банку икры под какой-то там одеждой, [в переднюю]? Ну что? Убивать его, что ли?
Ну, передам в милицию. Ну, какой-то штраф. Ну, никакого иска гражданского не затеваю. Ну хоть я смотрю на человека, а он на меня так смотрит, и что? «Вы богатый, у вас еще будет. А мне вот надо, надо, и все». Я палку колбасы засунул себе в штанину и выхожу из супермаркета. И все. И вот да, вот мне надо, и все. Мы же не маленькие дети, чтобы нам сейчас объяснять, что это нельзя было делать. Мы же не маленькие дети, чтобы нам объяснять, что нельзя блудить, осуждать, гнев, раздражаться и [дальше топить].
Мы же не маленькие, мы это все понимаем. Но как-то так получается, что, живя в этом мире, вот в том, в каком мы сейчас все здесь находимся... Так удобнее. И тут же бес нам что-нибудь такое бесовское подсунет, мол, не мы плохие, мир плохой. О, это его любимое выражение. Или там [у меня-то верующие]. Главное, чтобы Бог был в душе. [Не тот будет.] Да. Что я — один вор? Все воры. Значит, отправной точкой, вот я когда понял, что такое, вот это было очень давно, я, меня буквально рукоположили в дьякона, и я поехал по святым местам.
И вот мы приезжаем в Афины. Совершенно потрясающий город, совершенно уникальный, конечно. То есть ты стоишь у Акрополя какого-то века, то есть, ну, просто вот тронуть, и понимаешь, что видел императоров, ну, как-то вот так заставляет. Ну а говорить о себе, что я там больше по-гречески, то неразумно. Но, как говорится, [греки, моцный наверняка]. И чуть-чуть греческий язык. И вот, значит, плавным движением туриста, так скажем, раз — камешек и в карман. Рядом стоят греки и смеются, умирают. Говорит: мы, говорит, специально, говорит, [когда их турки], у нас развлечение такое, мы заключаем пари, кто сколько камней соберет.
Я говорю: а я? Они стали неловко, когда я засмеялся, я греческий язык знаю, ну, знаю. А они глаза так, так как-то неловко. Ну и потом они разговорились со мной. Каждую ночь три КамАЗа щебня [выступаю там, где ходят суицид].
За день эти три КамАЗа, за день три КамАЗа разбирают. Рассказывает, что он вытащил сокровища. Да. Три КамАЗа щебня. И он говорит: «Понимаете, мы ставили камеры, мы нанимали частную охрану с собаками. Люди умудрялись выносить обсидиан и колонны, которые весят по сто, по сто пятьдесят килограмм, втроем, вчетвером выносили». И когда их на суде спрашивали: «Ну, скажи, для чего вам?» Он говорит: «Понимаете, — говорит, — таинство, Греция». Класс, правда? Вот, говорит: «Вам десять лет тюрьмы сейчас». Греки, они, чтобы вы понимали, греки, они очень жесткие в этом плане люди.
Если греческий полицейский достал пистолет и крикнул: «Ложись!», следующий, вот следующий, он стреляет в вас. То есть пуля летит вам в голову, и он не обязан никому будет доказывать, что он так получилось. Ты не лег? Ты покойник. То есть, вот чтобы вы понимали, если дать, вот мы пытались в Греции дать гаишнику американскую, он говорит: [«Ну, я понимаю, что вы в плане попал»], ну, это я попал, в плане попал. Говорит: «Поэтому я первый раз просто отпущу и вам объясню, что, от чего вы сейчас убежали». Значит, е-- если я бы донес, а я обязательно донесу, потому что зарплата у меня очень хорошая и терять ее из-за ваших десяти долларов я не буду.
Если бы я бы донес, полгода общественных работ, то есть мыть унитазы, [альпаки]. То есть, ну, вот такое что-то. Потому что они не берут взятки, им неинтересно. Ну вот. И вот это был момент, я над ним очень долго думал. Очень долго думал. Вот такого щебня у нас полны и физического, и духовного. Мы понатаскали в свою душу, в свою квартиру огромное количество имущества, по большей части нам абсолютно ненужного, но оно тешит нашу гордыню и самолюбие. Телефон видел? Пятьсот долларов стоит. Да. А то, что точно такой же телефон за сто гривен так же само, еще лучше, звонит и принимает звонки.
Куртку видел? Ну да, за тыщу купил. А? У меня есть знакомая, у которой висит шуба из голубого песца цельнокроеная, она стоит девятнадцать тысяч евро. Никуда, куда? Вы понимаете, что такое голубой цельнокроеный песец? А ее не то что одеть некуда, она атмосферозависимая. Если на нее, там, вода попадает или что, он разрушается, она никогда его не может одеть. Об этом мы и говорили. Те же яйца, только в профиль. Так. То же самое и в нашей душе. Вот мы, ну, мы все понимаем. Мы мысленно прошлись по нашим кладовкам, поняли, что мы вот это никогда не оденем, а это можно отдать нищим, а это можно отдать неимущим людям.
Знаете, мы с одним человеком, я заспорил, он пришел ко мне на участок, к матери больше, прости, не ко мне, к матери. Вот. А о том, что у нас тут был дядечка, он проходил и попросил: помогите там. Тот разразился гневной тирадой.
О том, что, в общем, надо идти работать. И ты тут ходишь, просишь, негодяй, мерзавец, у частных людей вымогаешь последние деньги. Человек ушел. А я говорю: «Скажите, а вы как, так вот работаете?» Он говорит: «Ну, вот сейчас пока я как-то на этом отпуске небольшом, но иду работать с первого числа». Я говорю: «Я вам предлагаю тысячу гривен за работу». Он говорит: «Хорошо, я согласен. Какая работа?» Я говорю: «Я вам сейчас принесу продукты, и вы трое суток проведете на лавочке, не заходя домой, не моясь, кушая то, что я вам дам.
Через три дня мы с вами встречаемся». Он говорит: «Тысячи мало». Мы же никогда в этой ситуации не были. Нам никогда не доводилось голодать и мерзнуть. Мы не знаем, во что мы превратимся через месяц ночевки в канализационных люках. И многие люди вот приходят к нам, мы с ними общаемся, беседуем. А совершенно потрясающие судьбы.
Людей просто вот выгнали, родные дети оставили, обманули, обжулили. Ну, в общем, по-всякому. Но мы берем тут судить их. Мы знаем, как надо. Мы сейчас им все расскажем, как надо. Мы же эти, как меня, умные. И вот эти два слова у нас постоянно борются: «нельзя» и «я хочу». Или, если точнее сказать, очень хочется, очень хочется. И именно поэтому [Все мы в них оказались, от домохозяйки]. Именно поэтому мы с вами в проигрыше, в проигрыше, в проигрыше.
Мы не растем духовно. Мы читаем, извините меня, в лучшем случае «Аргументы и факты», это в лучшем случае. И все одно и то же. Почему вы не ходите в храм? Почему вы не сидите вместе? Почему вы не проводите время с семьей? Нету времени. Подождите, а на что это время уходит? Ни на что. Ну, вот... Так вот, если бы, вы знаете, если бы мы все это время, которое мы тратим, зарабатывали денег, мы бы давно были бы миллионерами. Потому что вдумайтесь... Чем, чем мы занимаемся? Мы продаем свой труд за сколько дадут.
Мы закапываем свои таланты. У меня есть знакомый, у которого-- он вошел в Книгу рекордов Гиннесса. У него, не Гиннесса, России, у него около двух миллионов патентов. Я к нему пришел и говорю: «А где патенты?» Он говорит: «Вот, на степлере под обоями вместо газет наклеил». Человек, имеющий два миллиона патентов, два миллиона, обклеил ими стены. А мы?
Продаем свои души. Как же Ивану Иванычу сказать, что он негодяй? Ну как, как же? Начальник. Здрасьте, Иван Иванович. [Что, прижались? А вы не]... И вот мы в две точки. Зарплата и душа. Ну, душа, она где? Зарплата? Вот она, вот она торчит. Ну как же, ну как же, ну как же?
«Упал-то больно, встал здорово». Помните эту [платика]? Нет, не помните? Ну, когда лакей учил. Не-не, он, лакей, своего другого младшего лакея учил. Значит, он ему рассказывает, говорит: барин-то [дробь], так стукнул меня, а я упал, а барин смех, а я еще раз упал, а барин смеяться, а я третий раз упал. Барин мне рубль подарил. Упал-то больно, встал здорово. Понимаете? И вот это вот «упал-то больно», лакейство в нас поселяется. Оно удобное, оно хорошее. Это «упал» ведь-- лакейство имеется не только перед начальством, имеется и в нашей другой жизни тоже.
А что? Согрешил, в навоз упал, а там все, большинство, кстати. И те, которые там лежат, говорят: «Зачем ты барахтаешься? Зачем тебе это надо?» А так же ведь правда. Так же ведь и мы, [правда извекши], да? Правда, снимается, как это называется, узда, посты, совесть. Нельзя. Грех. Делай, че хочешь, а? Это ж мечта православия, это мечта. Делай, че хочешь. Тукнул человека, а тебе никто ничего не говорит. А совесть-то молчит. Класс! Взял ножом пырнул. Еще лучше. Украл.
Мысль придет: жизнь такая. Никто ничего не говорит. Кто разрушил храм Христа Спасителя, а? Мне вот спрашивают всегда у людей, я задаю этот вопрос часто. Кто разрушил храм Христа Спасителя? Люди говорят: советская власть. Родные мои, да даже если всю советскую власть в то время согнать, она бы только могла двери с петель снять там, потому что храм Христа Спасителя, он не на цементе строился. Там блоки, которые заливались горячим свинцом. Блок, свинец, блок, свинец. Его взорвать было невозможно. Его три года разбирали, три года. Так кто же его уничтожил?
Мы, которые еще вчера на коленях стояли. Как же это получилось-то, а? Ну вот как вы завтра придете рушить вот эту обитель, а? Толпа. Откуда эта толпа появляется? Толпа чего не переносит, чего не переносит толпа? Отпора. Твоего мнения. Мое мнение другое. Толпа либо сомнет его, либо вышвырнет от себя. Не буду плевать в икону. Так мальчик один учительнице сказал. Говорит: «Плюй, Бога нет». «Так ведь его нет, чего плевать? Не буду плевать». «А ты верующий? А ты в Бога веруешь?» «Да, верующий». Не буду колоться [на спорте]. «Да ладно, попробуй.
Да че ты, не мужик?» Мужик. «Ну, выпей стакан. Ты же, как они, пацан, парень». Да, ведь пацан, да, парень. А вот не буду ничего. Мое мнение другое. У меня есть свое мнение. Толпа твоего мнения не терпит, потому что толпа — это бес. Свое мнение — это совесть. Мое мнение, моя совесть мне говорит: так нельзя делать. И постоянно нас раздирает «нельзя» и «хочется». Нельзя и хочется, [то и тубе]. Нас постоянно пилит пополам. А как часто мы поддаемся этому... Нельзя. Нет, хочется. Посмотри, какая у [Сумы ума], а? А ты не можешь не заработать.
Посмотри, вот у них машина есть, а ты за все ня-ня-ня-ня-ня-ня-ня, да? Ай-ай-ай. Толкает тем самым человека туда. А если мать не может, [не дед не может за ней ухаживать], то она уже сама не может за ним ухаживать. Это проблемы матери, а не сына. К сожалению. Так вот, заканчиваем.
У каждого свое решение относительно меры «нельзя» и «хочется», каждый сам примеряет. Знаете, я такую меру называю «постной свининой». Женщина одна при мне говорит: «Знаете, сейчас пост, поэтому вы мне жирную свинину не давайте, постную, попостнее».
Вот мы, когда пост начинается, да, чем мы озабочены? Какие вопросы мы задаем священнику? Батюшка, сколько раз надо исповедоваться? Батюшка, что надо нового просить? Отец, расскажите, что в посту, какие искушения? Что можно покушать? [Ну за гребоооо, за-- но-но]... Но? Но.
[Образума.] Конечно, вы что хотите? Мы же превращаемся в посту в зверей, которые внимательно наблюдают, есть там крабовые палочки или нет там крабовых палочек. То, что на сегодняшний день человек не изменился, не стал добрее, не попросил прощения, не покаялся, не исповедовался, не стал ходить в храм, ничего в посту не изменилось. Зато вон он рыбы не ел. Знаете, не ест.
Мы внимательно наблюдаем за нюансами внешними, абсолютно пропуская внутренние. О чем мы, как мы с вами начинали? [Чистый вкус кабатинки машин]? Нет. А как это посмотреть? Как это увидеть внутри человека? Надо озаботиться его проблемами. Надо постараться поставить себя на его место. И мы поймем его душу. Надо изо всех сил постараться. Поймет ли он твои? [Я-- пока не поставится, так поставим.]
Когда-то была такая, я два слова вам скажу. А, я-- два соседа, и один подходит, говорит: «О, — говорит, — куме, які у вас помідори гарні, дайте мені скуштувати». Тот ему дает. «О, — говорит, — какие помидоры! Ой, а як вы их, [богатые, вы растить продаете]? И парники у вас, и теплицы, и машины вы покупали. Як ото у вас?» Он говорит: «Смотри, берешь одну помидору, [рытузишь], там семена в нее, потом садишься». Я перешел на русский язык, не в тему. Говорит: «Садишь, оно про-прорастает, потом там общипываешь, потом, значит, это самое, оно подымается вот так.
Потом высаживаешь в парник, потом их каждое утро надо полить, потом удобрить, потом подвязать, потом оно опыляется между собой, потом проветрить каждые два часа, потом навоз внести, потом разрыхливать воду после каждого полива, потом опять навоз, потом вот это удобрение, потом четырнадцать раз надо опять проветрить, шестнадцать раз опять проследить листики».
«Не, вы мне еще одну помидору дайте». Вот мы — вот этот вот сосед. Да, Господи, мы знаем, как надо. Только ты нам сразу помидору дай, нам вот это вот твое, вот это нас не интересует. Нам сразу бы помидорку.
А знаете, вот у меня есть один человек, он очень редкую фразу говорит. Он сам колбасу в Советском Союзе делал. Так вот, он мне сказал фразу, он говорит: «Колбасу только вкусно кушать». Делай ее там, делай.
[Только кушать делать.] Это в Советском Союзе, а сейчас? Ну, сейчас тоже. На нее и смотреть страшно. Вот. И вот когда человек приходит к Богу, который говорит: «Я все понимаю, я знаю, куда мне идти, я не маленький ребенок, но идти я не хочу. Лень мне, трудно, тяжело, поэтому мне бы сразу помидорку дать, и не морочь мне голову. Я к тебе пришел, [я тебе встретил с бананькой]. Где моя помидора?»
И наступит момент, дорогие мои, который я могу вам гарантировать, ну, не на сто процентов, но на девяносто девять: вы останетесь одни, без своей семьи, без Бога, один на один с теми закрутками и килограммами сала, которые у вас в холодильнике. Те шкафчики, те, извините меня, отложенные денежки, те ваши поеденные молью туфли, те отсыревшие там [приседалы] — оно все остается с вами за одним исключением: Бога рядом с вами не будет. Не то чтобы Бог вас бросил, вы его бросили. До тех пор...
пока не закатите рукава или физически, или духовно. Помните, что для того, чтобы вырастить помидоры, надо взять, высушить, потом и дальше по тексту. И так с каждым своим грехом, с каждой своей проблемой. Знаете, вот у меня есть [матушка в Саре], отец Иона. Так вот, он мне как-то так пожаловался, говорит, сел как-то он, я лет четырнадцать с ним [рот делил]. Так он как-то сел, знаете, люди, люди, люди, люди, люди. Я вот, он сел, я говорю: «Отец, вы уже устали?» Он говорит: «Да, — говорит, — да, да». Я говорю: «Батюшка, может, как-то один день вам какой-то отдыха, передых?»
«Не, — говорит, — надо, люди». А потом так подумал и говорит: «Знаете, легче всего отца Иону за бороду дернуть. Скажи, отец Иона, что будет дальше? Скажи, Иона, как нам действовать? Скажи, Иона, как нам быть дальше?» Я: «Батюшка, ну что же вы хотите? Люди не знают». А он мне говорит: «Знают». Десять дней поста, отказ от светской жизни, пост, молитва, причастие. И Господь даст тебе ответ. Но легче задернуть Иону.
Дай помидоры. Вы можете все то же, что отец Иона вам говорит, узнать сами у Бога. Вернее, не узнать, а услышать. Господь Бог вот сюда, вот сюда даже не кричит, он орет вот сюда. А мы его не слышим. Между Богом, между нашим ухом и Богом стоит все что угодно: наше мнение, гордыня, тщеславие, самомнение, все что угодно. И вот для того, чтобы хоть чуть-чуть эту преграду истончить и там слабо услышать, все можно. Но мы же не хотим, нам это не надо. Помидору дай, и все. И не трогай меня.
Вот я надеюсь, дорогие вы, что вы сделаете какие-то для себя... выводы по вот этой истории. Я хочу повториться. [На сегодня я просто в качестве говорил, что из епитимий, кто-то меня услышал.] Николай Васильевич, я хотел бы еще раз повторить этот момент коротко. А, недавно произошел, а, ну, очень, можете, обычный момент, да?
А, мы знаем, да, как было: боксеры, там, Кличко и кто, как его? Бриггс. Ну, Бриггс, да. Вот хочу момент вам напомнить, когда видел, как наши вот, и вот особенно вот это, знаете: полное лицо в крови, в двух местах лицевую кость сломал. Ой, молодец!
Вы подумайте, о чем мы с вами говорим. Это все равно сказать следующее: «И Колю, соседа, знаешь? — говорит. — С твоей женой, с твоей женой, — говорит, — живот прорвал, все кишки по комнате повыпускал». Подумайте, очнитесь, православные, о чем мы с вами говорим? Один человек второму за большие деньги сломал лицевую кость в двух местах. На что мы? Нет, я еще раз говорю, мы сейчас не обсуждаем Виталия Кличко и Бриггса этого. Это ихнее дело. Они хотят бить друг другу морды — пожалуйста. Это ихнее дело. Мы о другом, о нашей реакции.
Да, нам радостно, что наш украинец набил морду, прости Господи, американцу. Да? Вот как бы. Но мы ничего не хотим сделать, чтоб так же само кто-нибудь порадовался за нас. А вы знаете, мы украинцы, мы вот три борща выпили. А вот я что-нибудь сделал как украинец. Вот порадуйтесь за меня. Я.
И вы знаете, я хочу вот что сказать. Тут и мужчины есть, и... ну, как бы сказать, кто обсуждал это все? Может быть, вы осудите меня, может быть, как-то вы посчитаете, что я не прав, я бы хотел на всех наложить епитимию. Епитимия — это наказание. С греческого переводится епитимия, слово, как наказание. Наказание какое? Кто вот в этих разговорах участвовал, я хочу, чтобы вы поняли, что это грех, что это на самом деле ненормально для homo sapiens, для обычного православного человека. Как переводится homo sapiens? Ну, как разумный. Разумный, понимаете?
Разумный. Они не за пищу сражались, не за самку. Вы представляете, даже животный уровень возьмем, животину, да? За что ж тогда? — За звание. — Ну, это другой разговор, это, понимаете, это бизнес, это все понятно. Я понимаю, другой разговор. Наша радость — в двух местах ему морду сломал. Наша вот эта вот улыбка в три километра. До чего мы дожили? До чего мы дошли? Значит, пять поклонов всем, кто обсуждал, участвовал, не понимая. Еще раз повторяю, меня не интересует этот бокс. Я не об этом, не об этом говорю. Меня интересует наше животное, скотское отношение к этому.
Оно действительно животное. Когда два волка дерутся, можно совершенно четко сказать: за самку, за стаю, за территорию, за кусок мяса. — Отец Андрей, вы наложите епитимию на того, кто это сказал? — Ну, понимаете, как сказать? А, вот в этот разговор, наверное, нет, потому что не могу до человека там добраться, но, наверное, наложу. Наверное, наложу, да. Хотя человек проблематично к вере относится, но наложу. Наложу епитимию. Вот. А, я позволяю себе наложить на вас епитимию, потому что, вы знаете, тыць-тыць, сам сделал бы пять поклонов.
Сначала мне рассказали, и я так же, как и многие из вас, вот с такой улыбкой. И только потом, ну, через день. Это недостойно. Как я? Понимаете? [Если я бы вас стоял тут] и пальчиком вам грозил, я сам бы в это вляпался. Не успел поймать себя за хвост, не успел, понимаете? Вот. Ну, вы молитесь, вы молитесь.