Прости мене, Господи, я винен
Текст проповіді
[Попинка] кто как может. Потому что, а, ни пост, ни приход в церковь, ни покаяние не может быть обязательным или обязательным каким-то. Это очень неправильно. Отношения человека с Богом должны исходить из любви, из того, что человек не может по-другому.
Но, конечно... Это мне сказал один доктор. Говорит: «Вы знаете, у нас с вами схожие профессии. К стоматологу и к священнику человек приходит, когда уже все отваливается». Вот иногда часто так происходит, когда человек, ну, там заходит, свечечки ставит опять же, да? Вот, там на Пасху, обязательно на Пасху куличи освятить, ну, там на Спаса яблочки покропить. Да, все это самое дело. А там на день рождения свой свечечку в лучшем случае поставить, все. А как вера так, так, так, незаметно как бы, вот. Если спросить такого человека, он: «Хо-хо, что вы, конечно, я верующий.
Я в храм хожу. Ой, что я молитву знаю. Ой, что вы». А когда наступает как следствие таких отношений потребительских с Богом, наступают проблемы духовные, душевные, да? Человек с криком «Караул» и «Спасите, помогите» бежит, вот, не в храм, не в храм. Бежит к бабкам, к дедушкам-целителям. Вот всевозможные, как мне как-то сказал один человек, духовные практики, все что угодно. И начинается один из больших бесовских кругов. В чем этот круг заключается? Страх — ничего не помогает. Отчаяние — все ухудшается, идет по нарастающей. Уныние — проблемы доходят до состояния, когда кажется, что завтрашний день будет последним, а может, и сегодняшний.
И, как следствие, бес начинает советовать: слушай, а может, прекратить все это одним махом, а? Две таблеточки, [чиночкой] по венам, еще чуть-чуть, раз — и все. И все проблемы решены. И если человек отказывается, отпустил, приходит в себя: что же я делаю? Начинается один из малых бесовских кругов. И малый бесовский круг. Бес начинает себя по-другому показывать. Да, да, тебя никто не понимает. Ты исключительный человек. А они все, вот они все, они плохие, а ты самый замечательный, дорогой человек. Они тебя не понимают. А ты вот непризнанный гений, ты особенный человек.
И человек начинает говорить: да, ты смотри, какие они там нехорошие. Я ой-ой-ой, а они все там нехорошие. И это... из чего состоит малый бесовский круг? Тщеславие. Человек начинает не просто думать о себе хорошо, а человек начинает и других убеждать в том, что о своей исключительности, в том, что любое сказанное учи... ему какое-то: опомнись, что ты делаешь? Да, какое-то, как можно сказать, увещевание какое-то, да? Он воспринимает не просто в штыки, а воспринимает как людей завистливых, страшных, плетущих какие-то заговоры. Потом, значит, следующее идет после тщеславия, идет самомнение как следствие того, что, извините, о своей исключительности.
Ну и как финал, корона малого, это такая, знаете, вселенская гордыня. Я в центре Вселенной. И когда вот эта гордыня происходит с человеком, да, он вдруг видит, что вокруг его не понимают. А вокруг него ни мама, ни папа, если еще живы, ни жена, ни муж терпеть этого не могут.
Вы знаете, я вспоминаю, экзамен был в семинарии. Ну и наш учитель такой, уже покойный, Царствие Небесное. Старый такой уже он такой. Но, вы знаете, вот согбенный старец вот такого росточка, уже он еле ходил, но ум, яснейший ум. И он мне говорит: «Хорошо, значит, вы знаете материал, но чтоб я вам поставил пятерку, надо, значит, вам ответить на один главный вопрос. Вот вы будущий священник. Вам заказали молитву, значит, когда нет дождя. Вот называется молитва о бездождии. Очень длинная, там страниц на сто, наверное, молитва, когда вот нету дождя.
А перечислите мне, что вы возьмете с собой?» Я говорю, там, рясу, эээ, и кадило, требник возьму, крест. Он говорит: так. И я, значит, сижу и думаю. Ну, хорошо. А я... можно мне подумать? Он говорит, подумайте. Я сижу и думаю. Вот я пошел молиться о бездождии, и люди со мной пошли. Обычно молебен о бездождии, иногда вот очень тяжело раскачать людей. Знаете, как засуха за десять дней, двадцать дней — ничего, выйдет, все будет добре, Бог даст воду, все. А вот потом месяца два, три уже — ну, все, просто уже земля уже ничего не дает.
Все. Вот. Вот я пошел, значит, с людьми. Люди со мной. Я себе представил: хоругви, значит, крест, как в селах принято, на поле мы выходим, я молюсь, значит, люди молятся. А как результат этого всего — это что? Надо взять зонтик. Иначе бесполезен ваш поход. Значит, вы сами не верите в то, о чем просите Бога. И вот такой зонтик очень зачастую нужно взять на... с собой в храм.
И зонтик этот в переводе на наш славянский язык звучит так: «Господи, не как я хочу, но как Твоя святая воля». И любую тревогу после этой молитвы воспринимать надо как отказ взять зонтик. А чего беспокоиться?
Так мы все-таки православные христиане или нет? Господи, у меня нету работы. Мы не... мы не думаем, а десять секунд не думаем, что работа эта, которую мы просим, нам, может быть, не нужна, что Господь избавляет нас от еще более страшных грехов на этой работе, что, в конце концов, мы не получим там никаких средств финансовых, денег, а впадем в какие-то грехи тяжелейшие. [Мы с десяти секунды думаем]: вот хочу, и все. Знаете, как маленький ребенок: дай мне апельсин. Все. Знать ничего не хочу, что нету денег, что... хочу, и все.
И ногой еще топает. Я видел в храме — люди ногой топают. Ну, вот, честное слово. Дай, Господи, и ногой так, знаете, еще. Мол, что Ты мне? Не даешь — быстро. Вот. Если мы приходим к Богу и говорим: «Господи, не как я хочу, а как Твоя святая воля», значит, и тревог после этой молитвы не должно быть. Иначе, извините меня, мы опять приперлись на поле без зонтика, простите меня. А если мы попросили у Бога и доверили свою судьбу Ему, значит, как эта молитва звучит в переводе на славянский? Господи, я верю Тебе, я доверяю Тебе.
Я уверен в том, что что бы ни произошло в моей жизни, это будет так, как Ты хочешь. А нет ничего для меня лучше, чем Твоя воля, ибо я православный христианин. Но здесь мы задаем себе вопросы. Знаете, как вот открывают... в конце любого справочника есть словарик. Вот в конце любой молитвы человек открывает такой словарик бесовский, и начинаются сноски. Мол, на Бога надейся, а сам не плошай. Да? Берем от жизни все, один раз живем. И так далее, что-нибудь такое, понимаете, вот. То есть вот это вот «но» — нет, я верующий, но...
Нет, я, конечно, я знаю, что Бог есть, но... Нет, я доверяю Ему свою судьбу, но... Вот это вот «но», оно перечеркивает все, что было до. То есть человек пришел, молился. Господи, вот я так, читая даже вот «Отче наш», мы читаем, или пятидесятый псалом, или девяностый. Я Тебя так люблю, и все хорошо. Но. Ну, как мы, допустим, как вот если у кого дети есть, да, вот как мы смотрим на своих детей, там десять лет, там семь лет. Вот, допустим, у меня дочь заболела, надо было сделать укол.
Ну, вот матушка шприц набрала. Я, так сказать, провел успокоительную работу. Обещал там, в общем, я все обещал. Чупа-чупсы, шоколад — все абсолютно, да. Вот. Ребенок говорит... объяснил, зачем укол. Ну, пять лет ребенку, да. Ребенок все понял, что укол надо делать. Она говорит: «Хорошо, укол. Но давайте сначала вы мне чупа-чупс дадите, а потом будет укол». Я говорю: «Нет, сначала укол, потом чупа-чупс. Ты же понимаешь, микробусы, там мультик смотрели про микробусов. Микробусы внутри, они кушают тебя». — «Я, — говорит, — все понимаю, но давайте сначала чупа-чупс». Вроде детское, да?
Вы сейчас улыбаетесь, а на самом деле это про нас история. Я верю в Тебя, Господи, но Ты мне сейчас денег дай, работу дай. То, что я хочу, дай. А я уже потом Тебя любить буду. Это я потом к Тебе приду. Это я потом в грехах покаюсь. Это все будет потом. Ты мне сейчас чупа-чупс дай. Мне сейчас надо. А все остальное доказательство того, что я православный христианин, будет как-нибудь, ну, когда-нибудь, ну, на следующей неделе, ну, через месяц, ну, после Пасхи, ну уж потом, ну уж следующий пост я уж точно буду поститься.
Ну уж в следующую субботу я уж точно буду соблюдать. Ну, как-нибудь. А чупа-чупс когда? Задается вопрос: неужели Господь Бог такой жестокосердый, что, видя наше тоскливое [духотрясение], не может нам, в конце концов, дать какой-то чупа-чупс? И на самом деле так и происходит. Так и происходит. Амвросий Оптинский говорил: никогда не упрашивайте Бога.
Не потому, что Он зол, а потому, что Он любвеобилен. То есть что значат эти слова? Он даст даже не то, что нам надо, по нашей просьбе, по нашим слезам, Он даст.
Но мы же как ребенок не задаемся вопросом: а скажи, папа, а в этом чупа-чупсе генномодуляторов нету? А Е-шек там нету? А искусственных красителей нету? Ребенок видит чупа-чупс — все, ему больше ничего не надо. Дай — и в рот. Вот так и у нас происходит. А то, что вот я прошу Бога, оно мне нужно? Я откуда об этом знаю? Я какой духовной высотой, какой духовной практикой обладаю, чтобы настаивать, просто настаивать, с ногами тоже.
Вы знаете, есть, а, хорошее монашеское выражение. Ааа, вот мне его процитировали на Святой Горе Афон. Когда ты говоришь с Богом — это молитва. Когда Бог говорит с тобой — это шизофрения.
Что? Почему это сказано? К чему это сказано? Кто из нас, сейчас здесь стоящий, включая меня и тех, кого нету, монашествующих, может о себе сказать, что он вместит даже не разговор Бога, а Его просто видение. Вот эта икона — Чудо святого Архистратига Божия Михаила в Хоне. Такой есть город Хоне. И вот при этой Хоне была церковь, где, по преданию, с раннего детства служил Архипп, вот он здесь изображен на этой иконе.
Его описывают приблизительно следующим образом: у него было две рясы, солома и камень. Солома в постель, камень в подушку, одну рясу он ложил сверху, во вторую одевался. В конце года он рясы менял.
Раз в неделю он вкушал смокву. Это, как бы описать, ну, плод такой, смоква, замоченный. Смоква. Хлеба вообще никогда не вкушал. И он, когда увидел, святой жизни человек, Архистратига Михаила, не Бога, Его слугу, он его... он даже не упал на землю, его снесло на землю, он не мог стоять. Кто из нас готов выслушать Господа? Кто из нас может вместить? Для того чтобы вместить, вмещающий в себя Бога, значит, чистый, как снег, или даже еще чище. Пока я, допустим, вот я не готов к тому, сказать о себе, что я хотя бы наполовину чист, не могу сказать — вообще чист.
Может, как-то у вас по-другому происходит, я не знаю, но у меня вот так вот. Я стремлюсь к этому. Но сказать о себе такое я не могу. Вот это состояние просьбы, состояние постоянных уговоров, оно очень неправильное. Это не состояние православного христианина, это состояние человека, который не верит Господу Богу. Как ни странно, это человек, который не доверяет Богу.
Возложить свои страхи на Господа. «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы». Но мы забываем об этом и начинаем опять Бога [крестить]. Дай! Дай! Знаете, один священник, мне он очень понравился. У него такая маленькая сельская церковь, и, ну, бабушки ходят в основном, а бабушки глухенькие. Ну и вот он... они молятся когда, вся церковь слушает. Ну, ну что, бабушке там девяносто лет, там их штук пятнадцать у него, душ, вернее, пятнадцать. И вот каждая начинает молиться за свою козочку, за внучечку, там все, и все слышно.
И вот он взял вот такими буквами напечатал плакат и возле иконы повесил: молитву «дай» Бог больше не рассматривает. И бабушки пришли: «Як це, батюшка? Як це?» Он говорит: «Нет, все, закончилось. Вот было, а теперь...» — «Як це? А що ж тепер робить, батюшка? Як же, як же не дай? А що, а что, а что казати Богу?» А он говорит: «Ну, скажите Господу, что, ааа, вот пришла грешная раба Божья Наталья там или Татьяна, да? Вот. И что Бог Сам сочтет нужным, пусть ей подаст». Или, он говорит, что Он про вашу козочку не знает или про вашу внучечку не знает.
Так. Они мялись, мялись, вот шептались между собой. Она говорит: «Батюшка, скажите Богу, что мы только объясним Ему подробно. Он не знает, мы подробно объясним, а мы больше не будем. Все». И он мне показывал этот плакат. Он периодически его в церкви выставляет, где молитву «дай» Бог больше не рассматривает. То есть так, вот. Но это все юмор, понимаете? Но юмор для нас с вами жизненно необходим. Отказаться от слова «дай» — значит повзрослеть, повзрослеть.
И стать по-другому, по-другому смотреть на свои отношения с Богом. Ведь кроме «дай», кроме «дай», да, существует молитва, наш разговор. Существует изумительная литургия, таинство, причастие, исповедь, семь великих таинств. Наша христианская жизнь. Но все это многообразие Святой Матери Церкви мы свели к обычному потреблению. Ну, оно, понимаете, оно понятно, оно, оно нам, как бы сказать, ну как? Доступно. Это как магазин, только духовный, только духовный. Мы приходим — дай. Но только вот тут есть нюанс один.
Надо платить, надо платить. Казалось бы, а чем? Что же Богу надо? Может, какие-то там слитки золота там, может, бриллианты, изумруды там? Богу в виде платы нужно наше же исправление. Это такая плата.
Вот приходит ко мне человек и говорит: «Меня мама сюда потащила, вот поэтому я с вами обещал ей поговорить. Но я нормальный человек, не алкоголик, не наркоман. Вот. Поэтому вы меня, батюшка, не трогайте. Вот. А то я вам в глаз дам». Вот, на полном серьезе ко мне такую речь. Вот. Я говорю: «Нормальный?» Он говорит: «Абсолютно». Я говорю: «А ты верующий человек?» Он говорит: «Да». Ну, и вот эту бесовскую фразу: «Бог должен быть в душе». Главное, вот и все. Я ему: «Замечательно. А как же у тебя в душе Бог с сигаретами там умещается?
Либо ты местами верующий, то есть ты веришь только в храме, а там, на улице, ты как бы неверующий. Вот ты только что сказал, что ты сильный, — как-то он про себя сказал, — духовитый боец», — как-то, я не знаю, что. Ну, духовный, значит. Я говорю: «Хотелось бы увидеть всего три дня без сигарет. Три дня. Не надо... три дня.
Даже не надо Богу, не надо мне. Сам себе докажи, что ты, что ты из себя представляешь». Ну, он там дулся, дулся, дулся, дулся. Пришел через неделю. Эти, желваки играют, руки ходят. Говорит: «Что-то я это... Полтора дня выдержал, а потом что-то я это». Я говорю: «Ну, давай думать, как с собой сделать». Вот так, вот и у нас тоже нужно происходить. Что-то мы должны приносить Богу каждый день. От исповеди до исповеди наша душа должна быть занята духовной работой. Что-то меняться должно. Пусть это будет мизерный грех, ну, ничтожнейший. Ну, там, я не знаю.
Мы в маршрутке на ногу наступили, а мы там сдержались. Ну, вот, ну, самый, да? Но что-то должно в нашей жизни произойти, иначе в этом нет смысла. Давайте напечатаем все наши грехи. Будете подходить, я буду рвать. И это, потоком давайте.
Что-то... мы должны в чем-то двигаться вперед. Объясню вам почему. Мы находимся в падшем состоянии. Вы помните, нас изгнали из рая. И если мы останавливаемся в тво... духовном развитии, мы начинаем естественно скатываться вниз, на грех. То есть для того, чтобы остаться на месте, надо компенсировать каждый грех добрым делом. Это для того, чтобы на месте остаться, в ровном состоянии. А вот для того, чтобы в добрые дела куда-то уйти, для того, чтобы двигаться вперед, надо на один грех делать два добрых дела. Представляете себе, да? То есть, в принципе, один день грешим, два дня делаем полностью добрые дела.
Абсурд. Абсурд. То есть, ну, так перечень суточных грехов взять, да нам бы на месяц, наверное, вкалывать надо. Подумал, сказал, глазами пробежал, трубку бросил, нахамил, вызверился — все что угодно. У меня один человек пришел и сказал, что он подсчитал, что он за день делает приблизительно от тридцати до пятидесяти грехов: словом, языком, взглядом, делом. Представляете, пятьдесят грехов? Значит, где-то нужно около ста добрых дел сделать.
Представляете себе, сто добрых дел. А добрые дела — это когда один раз тебе за доброе дело говорят «спасибо», хотя бы один раз. Ой, это ж, это ж кошмар какой-то. Это ж трудиться с утра до вечера надо. Поэтому выход следующий: научиться контролировать себя. Это не так легко на самом деле, это сложно. Но можно отсеивать свои желания, останавливать «я хочу» и «мне нравится», тормозить. Да, так можно. Тогда уже к Богу, имея вот... [мы повзрослевших христиан] вместо слова «дай» слово [«нам»] и контроль над собой. Все это в совокупности даст какие-то труды, какие-то, может быть, не такие большие, но даст.
Как говорил мой преподаватель нравственного богословия: в вашей душе зреет зерно христианской веры. Маленькое, [бульненькое]. Давайте его поливать, давайте его вскапывать. Может, он нам какие-то труды, какие-то плоды даст. Ведь мы все понимаем, что задача любого растения, любого — дать плод. Животного — дать плод. И у человека — дать плод. Не обязательно физиологический, ребенка. Вот я упоминал: хоронили отца Василия, кто знал усатовского священника. Казалось бы, Усатово, где-то Усатово, село какое-то там [при Пригоростке]. Ну, Усатово и Усатово. Не так оно далеко, но не так и близко. Семнадцать священников его отпевало.
За три тысячи человек было, за три тысячи человек. Каждый хотел понести на руках. Казалось бы, ну что здесь такого? Священник, обычный священник. Вот как жизнь прожил человек. А представьте себя вот сейчас, кто стоит здесь. На секундочку представьте, что сегодня к вечеру мы упокоимся.
Хоть, может, хоть поплачет кто-нибудь? Я уж не говорю за три тысячи человек. Хоть, хоть, может, кому жалко станет, хоть слезинку одну кто прольет — и то уже будет хорошо. А сколько, вы знаете, я отпевал таких людей. Вот приезжаешь — мужчина, тридцать восемь лет, умер. Мама есть, папа есть, жена есть, дети есть, все есть. А отпеваем мы вдвоем, я и кошка. Все, больше никого нет. Я говорю: «Идите, попрощайтесь». Все. Папа открыл, постоял, прощаясь с сыном, закрыл дверь и ушел. Я говорю: «Что ж такое? Как же так?
Сын!» Говорю: «Что ж, как?» Он говорит: «Он нам столько сала за шкуру залил, он столько лет пил, наркоманил, что, знаете, нам стало легче, когда он умер». Как ни кощунственно это звучало. Ну, думаю, наркоман, бывает. Или пьяница. Бывает. Женщину отпевал, сорок два года, тоже никого нет. Родня там сидит, а отпеваю я один. Я говорю: «Почему вы не присутствуете на отпевании?» — «А вот такой человек она была. Мы хорошо, не хотим». Ну что ж, мне на-на-на по... на похоронах людей [гроб в нартах не тащить]. Хорошо хоть, там, попрощались, хоть какие-то цветы принесли.
В одиночестве — это страшно очень, честное слово. Я отпевал, у меня руки тряслись от страха, что и я могу... Я, наверное, такой человек, и я, наверное, злой человек, и меня, может, некому будет проводить. Говорить можно все что угодно: плоды, труды.
И знаете как вот? Третий вот случай тоже для меня очень знаковый. Умер высокий начальник. Вы знаете, я вам не буду говорить, кто и что, ну, неважно. Тысячу человек коллектив, тысячу человек. Или там за тысячу, мне сказали. Все, автобус, там, венки, все, меня привезли, все, все стоят, это самое. Ну, я отпеваю, да. Приехали на кладбище. Вот я отпеваю, а слух у меня музыкальный. И вот так стоят сзади люди. И один сказал, спрашивает: «Слушай, когда уже этот поп закончит? Пойдем хоть водки выпьем, а то, [слово, чужия закопают]».
И тогда действительно, даже у меня это случилось. Люди стоят, все, понимаете? И вот эти взгляды ненависти. Ко лбу, вот где венчик, да, как положено, только мама приложилась. А больше все так, там, ну, давай. Один даже, мне понравилось, сказал молодой человек. Подошел, говорит: «Ну, Иван Николаевич, держись там, давай».
Знаете, и вот в эти моменты становится страшно даже не за него, становится страшно за себя. Кто меня будет провожать и что я сделал в своей жизни? Это мы узнаем там, по ту сторону. Это я к чему вам все это говорю? Там за углом виноватых не бывает. Любое исцеление ваше и ваших близких начинается со слов: «Прости меня, Господи, я виноват». Умение видеть свои грехи и отличает православных от неверующих людей. Настоящих.
И если вы хотите как можно быстрее вылечиться или вылечить своих близких от чего-либо, начните с этих четырех волшебных слов: прости меня, Господи, я виноват. С этого начинается любое изменение вашей жизни. Любое, абсолютно любое. От и до. Легче обвинить кого-то: улицу, обстоятельства, злую компанию, пивной магазин рядом, что угодно, только не я. Вот там, а я, а не да, а я хороший человек. Это первейшая заповедь акафиста Матери Божией «Неупиваемая Чаша». Прости меня, Господи, я виноват. Вот этими словами сегодня обращайтесь к Господу. Просите Матерь Божью, чтобы Она могла, смогла нам дать силы не решить за нас наши проблемы, а дать силы для решения наших проблем.
И любую молитву, хотя бы сегодня, давайте начнем словами: прости меня, Господи, я виноват. Ну, до свидания.