Смертельна хвороба
Текст проповіді
Известная болезнь, но, к сожалению, и сейчас она никаким образом не лечится. Либо это инсульты, паралич, либо еще какой-то. В общем, вот была, а, часовня. Евангелист описывает часовню, а, пятипритворная, то есть пять залов возле часовни. Она была построена на источнике. Знаете, я даже на этом источнике был. Да, он по сей день, он живой, он есть, этот источник. Вот. По-еврейски он называется Вифезда. Да? И вот люди, каждый год, раз в год Ангел сходил в эту часовню, возмущал, возмущал. Это, значит, был, был гейзер, там какая-то начина-- вода возмущаться.
Вот. И, естественно, первый, кто после этого возмущения входил, как пишет евангелист, исцелялся от любой абсолютно болезни, чем бы он ни был болен. Вот представьте себе, фактически панацея. То есть, вот. И вот Господь пришел в эту местность, и пришел к этому источнику, и увидел человека. Я хочу обратить ваше внимание на цифру. Который лежал возле этой часовни тридцать восемь лет, больной параличом. Да? А чтобы вы поняли, что это такое, я вам дам сейчас домашнее задание всем. Вот дам задание. Вот я вас благословляю всех. Сегодня вы придете домой, возьмите крест в руки, сядьте на стол-- на стул и посидите на стуле тридцать восемь минут.
Бездвижно. Вот, бездвижно, тридцать восемь минут. Вот, а потом мне расскажете, что на душе у вас, ощущения. А он тридцать восемь лет лежал, и, естественно, вы понимаете, никаких сиделок возле него не было. То есть для того, чтобы сходить в туалет, помыться, поесть и все остальное, так сказать, никого не было. Питались они, вот эти вот люди, да, чем Бог пошлет. То есть приносили остатки, ну как, помои, отходы, как сказать? Они очень-- пищевые отходы, то, что есть. Были, конечно, богатые люди, которые там что-то жертвовали, но в основном то, чем Бог пошлет.
И вот представьте себе: тридцать восемь лет пребывать в этой вере. Не просто лежать там, а верить в то, что будет день, будет момент, и он попадет туда и исцелится. Тридцать восемь лет лежнем лежать. Это, вы знаете, это уже не подвиг, это просто чудо человеческого сердца, которое… Скажите, какой у него был выбор? У него? Очень много. Например, он мог умереть. Человек может умереть по своей воле. Парализованный человек. Может, может. Не кушать. Значит, есть у люб-- [не, он неразборчиво]. У любого человека. Я был свидетелем такой смерти, когда человек просто перестал жить, и все.
Ну, не захотел, будучи физически абсолютно здоровым. Девушка, шестнадцать лет, ее изнасиловали. Она сказала: «Я не буду жить, и все». И что мы, и что мы ни делали, головой об стену бились. Она легла, и через двое суток она умерла. Не буду жить, я не хочу жить. Понимаете, это вот… — А это не грех было? — Конечно, нет. Чистой воды. Вот. Выбор у него был. Он мог попросить кого-то унести его оттуда. Мы не думаем, что это вообще была пустыня, так сказать, никто не этот. Мы говорим о том, что никто рядом с ним постоянно не находился, никто за ним не ухаживал, никто его не ублажал.
Для нас это, для нас это естественно — пойти, извините меня, пойти на кухню, так сказать, набрать стакан воды. Или мы идем, рубль достали, бутылочку купили воды. Еще мы вот это: я дюшес не буду. А вот эта вода свежая, не свежая. А человеку, чтобы попить, надо было ждать, пока кто-то пойдет, зачерпнет, принесет, еще напоит. Сам-то не мог. И вот Господь его исцеляет. Сложно нам с вами представить, какие чувства. Но я немножко могу, почему, представить? Я год лежал. Вот меня когда машина сбила, я год лежал. То есть ты когда поднимаешься, мир вообще вдруг абсолютно другой, абсолютно другой.
То есть лежа, и разные настроения. Ну, так вот. И он идет, его встречают в синагоге. И вот здесь очень интересный момент. Он проявляет, люди проявляют себя так, как проявили бы, наверное, мы с вами.
Они видят человека, который тридцать восемь лет лежал. Они все знают его, и они говорят: «Слушай, это не ты тот, который лежал?» Он говорит: «Да, меня вот, есть человек Иисус, Он меня исцелил». Ну, давайте мы с вами рассудим. Если нас исцелили, это великое чудо. Тридцать восемь лет — это мы можем чуть-чуть только себе представить. А если вот к нам приходит Марья Ивановна и говорит, что она исцелилась. Ну, Марья Ивановна, да. А что по телевизору? Ну, ну, Марья Ивановна. Да? Вот такое же отношение было у этих деятелей синагоги.
Они не просто не отметили, они наорали на него: «Это кто этому Иисусу позволил исцелять в субботу, а? Это что это такое? Да мы Его сейчас, да мы Его прибьем, [подьем]» — и все остальное.
И что интересно, за эти две тысячи лет ничего не изменилось. Сегодня мы с вами говорим о вот этом умении не только сопереживать, но и искренне сорадоваться. Это действительно тяжело, это действительно физически и духовно тяжело, когда приходит к тебе человек, не сват, не брат, не троюродный племянник, и говорит, что у меня это самое там, вот случилась какая-то радость. И ты, зевая, говоришь: «О, рад за тебя. Ха, да. Дальше что?»
Мы не умеем сорадоваться. Следовательно, напрашивается очень неприятный вывод — мы не умеем любить. У нас есть совершенно четкое у всех поклонение одному и тому же богу. Вот ему, этому божеству, мы служим истово, непревзойденно, самоотверженно. Каждую минуту своей жизни мы посвящаем этому богу. И зовут этого бога «я». Вот ему мы служим. Слушайте, если бы Господу Богу нашему Иисусу Христу хотя бы половину тех, э, э, э, [ужер], которые мы это-- своему «я» приносим, мы бы, наверное, от всех грехов бы избавились.
Знаете, я… как-то попал случайно, ну, будучи еще очень юным, мягко говоря, там, человеком, мне было лет восемь или десять. А, у меня была аллергия, и мне ничего нельзя было, кроме куриного мяса, и то немножко. Это не сейчас — можно пойти и купить, когда хочешь. А тогда куриное мясо давали только в одном магазине возле Оперного театра, государственного, потому что не, не по карману матери было покупать. И вот я помню руку матери, и у нее зеленым фломастером написано: десять тридцать восемь — номер ее в очереди, одна тысяча тридцать восьмая.
И драки, мат. Я помню, мы, дети, там были большие мраморные подоконники, и мы там спали. Вот дети лежали, ну, в четыре часа ночи уже занимали очередь. Не с кем было оставить меня, мама [один] развелась. И вот одна женщина как-то, ну, видно, она попала между двух группировок каких-то. Они пытались драться, там, добыть кусок мяса боем. И одна женщина, она так держится, суется и говорит: «Вы знаете», — она громко сказала, мне, а я не помню уже, мне столько лет было. Она говорит: «Кому мне отдать курицу, чтобы вы перестали драться?
Возьмите эту курицу, пожалуйста, я бесплатно отдам». А курицы закончились. Она последнюю взяла. И вот этот вот молодой человек, который так, так размахивал палкой, кричал: «Я вас сейчас убью», там еще что-то, говорит: «Вы что, сумасшедшая? Как это — отдать курицу, еще и бесплатно?»
Мы перестали воспринимать милосердие как норму. Это, ну, понятно, тогда были годы, но, в принципе, ничего не изменилось. Я одному человеку, у меня один человек, мы с ним поспорили в храме, что нет, говорит, мы умеем любить. Я ему предложил опыт. Я говорю: «Я тебе даю сто гривен». Вот я даю. Тыкаем пальцем в любую квартиру. «Ты приходишь, звонишь, говоришь: „Здравствуйте, я бы хотел вам подарить сто гривен“. Разворачиваешься и уходишь». Он говорит: «Легко». Ну, хорошо, я просто физически сильный человек, и он это самое. Я его еле отбил. Я серьезно говорю, человек, сто гривен.
Значит, хозяйка взяла какую-то палку, говорит: «Я сейчас тебе!» Значит, с палкой на него. Я просто остановил ее, хорошо, у меня силы хватило, так сказать. Она милицию вызвала. Я серьезно, это не шутки.
А представьте, это мы с вами, те, которые называются цивилизованными людьми. А теперь давайте вспомним то, с чего мы начали. Тридцать восемь лет человеку приходилось заботиться о пище, воду, ходить в туалет, дышать с помощью других людей, которые тоже были отнюдь не настроены, так сказать, превращаться в сиделку перед ним. И тридцать восемь лет человек говорил каждый день: «Я верю, наступит конец моим бедам. Я верю».
Я не хочу говорить о нас с вами плохо, но вряд ли кто-то из нас, здесь стоящих, способен на что-либо подобное. Тридцать восемь лет лежа. И никто не разделил его радости, потому что у меня это не болит, значит, я могу на этом не заострять свое внимание.
И это опять же, еще раз повторюсь, четкий пример того, что мы не умеем любить. Вернее, даже не пытаемся. А что его любить? Кто это такой? Вася, Петя? Что мне, что мы? Для чего действительно? Вот задают многие вопросы: «Батюшка, а зачем вот любить окружающих? Ну что, всех любить? Ну что, я сумасшедший, что ли? Зачем это нужно?» Да потому, дорогие мои, что любовь к окружающим — это естественное состояние любого верующего человека. Это не плюс, это не какой-то необыкновенный, я не знаю там, достижение, это норма. Норма. Как эта любовь проявляется?
Другой разговор. У каждого любовь к окружающим проявляется, ну, проявляется по-своему. Ну и как это вот происходит? Это у каждого своя любовь. Кто не может мимо больницы пройти, должен обязательно прийти.
У нас женщина одна пришла, вот я в больнице лежал. Пришла женщина, говорит: «Здравствуйте». Ну, там, знаете, в палате люди. Говорит: «Здравствуйте». Говорит: «Вот я вам принесла апельсины». Тот говорит: «Вы к кому?» Она говорит: «Я ни к кому.
Я принесла вот на палату кулек апельсинов». И вот она поставила и ушла. Наверное, верующая была, [мне вообще невозможно]. И вот пять человек в палате, каждому по два апельсина. Люди сидят, смотрят на это. Никто не решается взять. Один говорит: «Может, отравленные?»
Взрослые, взрослые люди сидят, не могут взять это самое. И вот двое суток прошло. Я тогда подошел, взял апельсин, перекрестил. «Ну, — говорит, — ну, батюшку, может, Господь отмажет, — говорит, — от яда, а мы-то что?»
И они сгнили, вы знаете, на полном серьезе. Их никто не стал есть. Человек пришел, принес десять апельсинов, доброе дело сделал. А знаете, почему мы его так воспринимаем? Я уже говорил на одной проповеди, на другой. Мы забыли, что такое больно.
Мы забыли, что такое беда. Только делиться последним. В мое время, в мои, ну, вот, допустим, юности моей, да, когда соседка спускалась и просила стакан муки или полбуханки хлеба, это было естественно. Ничего, никакой проблемы не было. Всегда делились. Моя мама могла сказать: «Знаешь, у меня муки нет, есть крупа, давай я тебе крупы дам, если что, [хочешь того есть]». Пожалуйста, это и отдавали. Внимательно за этим следили. Не дай Бог не отдать. Никто не требовал, но всегда старались отдать. Сейчас, конечно, это вот опять же непонятно, исчезло это все.
Почему? Я вам сейчас скажу, вы будете немножко удивлены этим, потому что война прошла достаточно давно. Мы перестали ценить корку хлеба. Вы знаете, я сделал для детей очень интересную штуку. Я хочу, вот я каждый год такую штуку делаю. Я это самое, беру вот ленинградскую норму хлеба. Я вот сейчас не помню, сколько там точно граммов, по-моему, там… А? Не-не-не, там меньше. Двести грамм — это этим самым, кто работал, а иждивенцам, по-моему, восемьдесят грамм, детям восемьдесят грамм, а этим женщинам сто двенадцать. Ну, там все по-- и нарезаю кусочек хлеба.
Вот у меня ведь есть. И раздаю детям. И вот говорю, прежде чем есть: «Вот смотрите, этот кусочек хлеба на весь день, и больше никакой еды». Вы знаете, вот дети очень интересно на эту тему реагируют. Даже вот самые бесшабашные, вот кто там такие шалуны, там, дети, да? А…
Как говорится, как это? Я прошу всех достать свои домашние бутерброды. Вот они когда достают, там каждый, ну, мама дает, и они смотрят на вот это вот, на бутерброд, и вот на это, они говорят: «Как? Подожди, а мы приходим со школы, еще кушаем, как это?» Я говорю: «Нет-нет, никакой еды, никакой, только вода». И я вот заставляю скушать это. Даю каждому по стакану воды. И они где-то минут пять сидят так, глазами вертят. Говорят: «Подождите, а в магазин пойти?» Я говорю: «Нет магазинов». — «А как это?» И вот, знаете, у людей страх.
Ну, детки, ну, шестой, седьмой класс, у них страх. Как это? Это самое лучшее объяснение вот войны, потому что, ну, война, там дяденьки стреляли где-то там, немножко они уже в этом плане. А после заявления господина Буша о том, что Америка выиграла Великую Отечественную войну, вообще уже как-то становится где-то там…
Мы с вами забыли, что такое радоваться за ближнего искренне. Не за деньги, не потому, что, там, можем с него что-то получить, просто радоваться. Вот вам сегодня такое домашнее задание всем. Значит, тридцать восемь минут вы сегодня на стуле просидите [не подвинусь], и вы поймете, что такое тридцать восемь минут и тридцать восемь лет, которые сидел этот вот, лежал, вернее, не сидел. Тридцать восемь минут — очень четко станет все на свои места, очень четко станет. И вот для того, чтобы понимать, что такое радоваться за другого человека, чтобы понимать, что такое любить ближнего, мы сегодня пришли к Господу, к Матери Божией пришли.
«Матерь Божия, научи нас любить». Это, наверное, самая большая просьба к Богу и к Матери Божией. Самая большая. Одна женщина так как-то пришла, вот мы в супермаркете стоим. Женщина набирает, значит, и так это там говорит: «Вот бы мне Бог послал целый мешок гречки». Она дорогая, знаете, там. Она для мамы покупает, там, ну, покупает немножко, потому что двадцать восемь — тридцать рублей она была. Сейчас упала, [а тогда ш]. Она набирает ну чуть, ну, грамм двести. Ну, мамочке, видно, что ж. Вот. И вторая женщина пожилого возраста, видно, уже то ли она была [канитель], то ли она войну прошла.
Вот она ей такую фразу очень интересную сказала: «Вы знаете, мы тоже так молились, всю войну молились, но друг у друга ничего не отбирали». Когда у Блаженнейшего Владимира спросили: «Владыка, благословите, а что можно есть в Великом посту?» Конечно, это ответ истинного архипастыря: «Ешьте что угодно, только друг друга не ешьте». Так мог ответить только действительно истинный архипастырь наш. А мы же питаемся друг другом. Причем самое интересное, что [первое на первое] у нас тут кто? Ближний. Ооо! А, не потерпим. Ничего страшного. Ближний. Можно прощения попросить и извиниться, в конце концов, в крайнем случае, да.
Знаете, сколько мне доводилось таких рыданий над гробом слушать? Как же? Ну мы же не успели. Ну как же? Вот там все становится на свои места. И главное, ведь никто ж не думал. Каждый раз отпевая молодых людей каких-то вот таких, да? Люди приходят ко мне и говорят: «Батюшка, ну как же так? Ну, шестнадцать лет, никто ж не думал. Ну, двадцать один год, ну никто ж не думал. Ну как же получилось? Остались же дети. Ну никто ж не думал».
Я предлагаю вам сейчас задуматься. А чтобы вам было легче, я уже заканчиваю проповедь, расскажу общелюбимую нами историю про короля. Когда король себе приобрел шута, и шут такой был действительно юморной, что царю это очень-- королю понравилось, и он шуту сделал палочку золотую с бубенчиками и написал: «Самому глупому человеку в целом королевстве». И подарил. Тот ходил с этой палочкой, звенел. И тут король этот заболел. И так смертельно заболел. И шут приходит к нему, говорит: «Ты чего лежишь?» Он говорит: «О, — говорит, — знаешь, я заболел». Он говорит: «А, я собираюсь, — говорит, — уходить».
Шут говорит: «Куда уходить?» — «Ну, — говорит, — куда». Он говорит: «А дорога далекая?» Он говорит: «Да, самая далекая дорога». Он говорит: «Слушай, ну а ты запасы сделал в дорогу какие-нибудь?» Тот говорит: «Запасы?» — «Ну как? Запасся ты чем-нибудь в дорогу? Что-то предпринял для того, чтобы облегчить свое путешествие в дороге?» Царь говорит: «Нет». Тот палочку вынимает, говорит: «Теперь это твое». И этому королю назад палку дал. «Теперь ты самый глупый человек». Мы не задумываемся над тем, что наступит смертный час. Это, это нормально — думать о том, что мы проживем достаточно длинную жизнь.
И Господь не хочет сокращать нашу жизнь. Что самое интересное. Он хочет, чтобы мы прожили длинную жизнь. Вспомните, сколько Ной прожил? Девятьсот пятьдесят лет. Шестьсот до потопа, триста пятьдесят после потопа.
Это был последний человек, который прожил тысячу лет, почти тысячу лет. Потом начали люди жить по шестьсот лет, по пятьсот лет. Чем дальше от Бога, тем короче жизнь. Мой дед дожил до девяноста лет, его мать дожила сто тринадцать. Моя прабабка была тридцать вторая в семье. Ее мать прожила сто семь лет, родив тридцать двух детей.
Сейчас у нас семьдесят лет — это такой почтенный человек уже. Уже, ну конечно, семьдесят лет. Дальше пойдет [сто шестьдесят], пятьдесят. Чем дальше человек от Бога, тем короче его жизнь. Вот такие приготовления надо бы каждому из нас делать. Ну вот ведь [вымоли, вымоли].