Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

У день Георгія Переможця

15:47 · Свята і пам’ятні дні

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

Воинов. Да. Собственно говоря, сегодня мужской день, не двадцать третье февраля. А мужской день. Вот сегодня память Георгия Победоносца. Принято было всегда поздравлять мужчин в этот день. Мы поздравляем [с обувью] и здоровьем. Вам здоровья на многие лета. — Да я не мужчина, я... — Нет, отец Андрей, [тебе в десять лет больше, чем ему]. — Это обманчиво. Нет, нет. Вот. И вот я хочу вам напомнить, значит, кто не помнит, вот, историю Георгия Победоносца. Его отец пострадал за Христа, исповедовал Христа.

И у Георгия было небедное детство. Он... у него было имение. Вам всё равно. Спасибо, что не волнуетесь. У него были рабы, деньги. Он был такой обеспеченный человек. Сам очень статный, высокий, красивый. И его царь Диоклетиан отметил. Вот. А надо вам напомнить, что Диоклетиан — это был первейший мучитель христиан, да, первейший. И последние годы его жизни он так мучил христиан, искал их как никогда. И вот он в сражении замечает статного, отважного, красивого юношу и отмечает его тем, что приближает к себе. Постепенно Георгий становится начальником его личной стражи.

То есть мы понимаем, то есть телохранитель, да, который отвечает за жизнь царя. Всегда было, что три человека имели неограниченную власть при дворе. Это воевода, или начальник войск, начальник личной стражи и фаворитка. Так вот, начальник личной стражи — человек с неограниченной властью, который мог в любой момент войти в покои к царю, мог любого человека арестовать. Ему была дана власть любого заточить в темницу под угрозой царю.

Диоклетиан начинает отмечать его деньгами, имением, рабами. То есть это такое — милость царя. И вот приходит момент, когда Георгий, не могущий больше выносить такой жизни, продаёт своё имение, отпускает на волю рабов, приходит к царю на совет и открыто исповедует себя христианином. Но для нас с вами это набор слов. Рабов отпустили, имение продали. Исповедовал себя христианином. Кто из вас за Христа сегодня готов квартиру свою продать? А? О! Там мы не говорим за дворцы и рабов. Я к одной женщине пришёл, говорю: «Вот слушай, есть раб Божий, обворовали его».

Действительно, такой, ну, мужчина обворованный, паспорт, всё. Жить ему негде. Пока мы, значит, сделали запрос, супруга едет, ему одну ночь переночевать, одну ночь. «Помоги ему». А мужчина уже такой, знаете, пятьдесят девять лет, уже как бы возраст такой, всё. Вот. «Батюшка, вы что, как я в свою квартиру?» Я говорю: «Ты ж христианка, ты ж христианка, сделай что-то для Христа». «Вот мужчина, женщина, у меня дочери уже девятнадцать, там, двадцать лет. Ну, я ж не то что...» Украли прямо в храме, обворовали меня, значит, всё, [выпер]. А я дал ему мобильный, созвонились с женой.

Жена говорит: «Я еду, я уже везу всё». Он говорит: «Не, не хочу». А тот человек всю свою жизнь изменил, всё отдал. Но это ещё не всё. Он идёт к одному из первейших мучителей христиан и признаётся в том, что он христианин. Он не мог не знать. Он не необразованный хлебопашец, он начальник личной стражи одного из могущественнейших царей Европы. Он не мог не знать, что с ним будет дальше. Его ждала не просто смерть, ему не просто бы отрубили голову.

[Из-за казни] Георгия устроили показательный суд. Приближённый царя, правая рука, человек, которому он доверял свою жизнь, оказался христианином. Для Диоклетиана... Ему не давали умереть. Его мучили день за днём. Палачи уставали. Пришлось вызвать другую бригаду палачей, потому что те опускали руки, они не могли больше его стругать, бить, колоть, резать. Они говорят: «Мы устаём, мы, — говорят, — не можем больше». А он терпел. Более того, к утру раны его затягивались.

Что же подвигло молодого человека на самом рассвете сил, в самом расцвете карьеры, финансово обеспеченного, исповедовать себя христианином? Для чего? Подумайте. Ну, верь в Христа, ну, молчи, не говори никому, и всё. И тихонечко так и проживёшь свою жизнь.

Видите, как не получается. Христианство — это не секта, это не ещё одно из направлений религии. На груди у вас висит не оберег, не украшение. Я одного человека спрашиваю: «Почему креста не носит?» Он говорит: «Понимаете, — говорит, — денег нет». А при чём здесь деньги? «А я хочу купить такой, знаете, с каменьями, золотой, с бриллиантами». Я говорю: «Ну так почему обязательно золотой?» Говорит: «А деревянную чепуху, — говорит, — вешать не хочу». Господи, я у кого слышал! Я говорю: «Как же ты крест можешь чепухой называть?» «Так это ж деревянный.

Я золотой хочу». Я говорю: «А для чего?» «Ну, чтобы как бы не хуже, чем у всех». Фитюлька — вот что для него это, [не имеющий ни де, ни посильной]. А для Георгия быть христианином — это была честь, это событие в жизни.

Мы часто, как писал архимандрит Воробьёв, приходим и ищем по церквям, монастырям, бабкам, дедкам, городам, весям и сёлам человека, который мог бы что-нибудь сделать и избавить нас от наших скорбей, не прилагая к этому никаких усилий. А зачем?

Как-то в юности одна женщина пришла к отцу Ионе. Мне было... Сколько мне было? Лет пятнадцать. Пришла, говорит: «Батюшка, — значит, — ну, там, такое-то мне, значит, надо. Надо мне, чтобы вы сделали то-то, то-то». Ну, отец Иона, он такой смиренный. «Да, да, деточка, да». На следующий день опять приходит: «Батюшка, мне надо, чтобы вы сделали вот так».

Требует, слушайте. Отец Иона говорит: «Да, да, деточка». Третий, четвёртый, неделю она к нему ходит, и каждый раз с другими просьбами: «Мне надо, чтобы вы сделали мне вот так». Я однажды не выдержал, говорю: «Послушайте, а вы сами не хотите потрудиться?» Она говорит: «Сейчас, что ещё я должна сделать? Вон Иона есть, монах. Вот ему дано поститься, молиться. Вот пускай он [и самое]. А я, — говорит, — на своей стезе потружусь».

Вот вам весь ответ. Бабки, дедки, вы себе не представляете, какие миллионные доходы имеют эти целительницы, колдуньи. Газету открой, там сверху донизу. И каждый раз что-нибудь новое придумывают. Вот венец безбрачия я слышал. Обруч бездетности, [начал слышать] новенькое. Вот обруч бездетности уже, понимаете? Либо сглаз, либо порча. Здоровых людей нет. Вот.

Святый Георгий потому пришёл и положил голову на плаху, что для него то состояние, в котором он жил, было радостью, счастливым. Ну, так вот возьми да подумай, что ж тут хорошего, чтобы тебе башку отрубили. Что здесь интересного? Сказать «я христианин», и тут [чап-чики].

Существуют ценности, дорогие мои, кроме колбасы, модного телевизора и обстановки с ковром. Я всегда вспоминаю человека, я не могу вам сказать, как его звали. Значит, мы с ним вместе собирали книги. Это сейчас вот все лавки, пожалуйста. А раньше ни Библии купить, ничего. Ну не было ничего. И вот он мне звонит там в два часа ночи: «Я, — говорит, — стою в очереди за Гумилёвым, на тебя подписываться?» «Да, я сейчас приеду». Я там срывался, ехал. Гумилёв, Ахматова, Пастернак — для молодых людей это максимум трава с петрушкой, не больше. А для нас тогда это были...

Он говорит: «Библии привезли. Тебе брать одну Библию?» Ну конечно! Вы себе представляете, что это такое, когда ты берёшь Библию? Не было в магазине, не продавалось ничего. Это сейчас вот «мне Библию зелёного цвета или Библию синего цвета», а тогда и в тюрьму можно было за это попасть. И тут он приходит ко мне и говорит: «Я девушку встретил, женюсь». Я: «Ну, слава Богу». А он радостный, глаза горят: «Ты себе не представляешь, кто мои... это зам там начальника Гослитиздата». Ну, кто не знает, что такое Гослитиздат, это была единственная структура в Советском Союзе, через которую печатали книги.

Всё, что в Союзе печаталось, печаталось либо с разрешения Гослитиздата, либо самим Гослитиздатом. Вы представьте себе: любая книга, любая, какую только захочешь, любая, только пиши название. Через полгода он повесился. Так закончилась его жизнь. Потому что он имел всё. Смысл жизни был потерян. А представьте себе, давайте на его месте представим нас. Представьте себе, пришёл вот такой добрый дядя, ну, какой-нибудь там дядь, и говорит: «А что ты хочешь в жизни? Я тебе сейчас всё дам. Ковёр хочешь? На. Хочешь этот, какую-нибудь как, стенку, шифоньер? На. Что тебе хоче... Тысячу долларов?

На». Ну что, что тебе хоче... Есть желания какие-то? Имеется в виду материальное. Вот. Что ты хочешь? И вот постепенно, постепенно, да, скажем: а мы вот это хотим. А я машину хочу модную, а я костюм хочу, знаешь, такой. А я это хочу. На, всё, всё тебе будет. И вот представьте себе, что он нам всё дал, чего только мы хотим. А дальше что?

Ну что дальше? Ну вот, мы получили всё, что мы хотим: деньги, машину, дом. Ну вот, дальше. — А здоровье? — Здоровье. — Не. [Семья души]. — Вот. [Семья души]. На этом всё закончится, жизнь наша закончится.

У нас же как происходит, да? Вот я сейчас озвучу, а вы со мной согласитесь. Иногда у нас такие мысли возникают. Ну вот, зашиваемся мы, да? Там не хватает мне копеечку заработать. У нас нужды какие-то, ну, семейные, да? Мне бы сейчас долларов двести, нет, триста, мне вот триста пятьдесят два. Я бы долг отдал, себе бы там велосипед купил или мотоцикл, и вот, и всё. О, такое было бы счастье мне, так бы было мне хорошо. Господи, пошли мне триста пятьдесят два доллара. И что удивительно, оно случается. И на следующий месяц ровно в эту же яму с навозом мы снова улетаем.

Опять мы кому-то должны, опять мы что-то там, не хватает нам. Задумайтесь, а чего бы на нашем месте попросил Георгий? Человек, положивший, не будучи ни фанатиком, ни больным, положивший голову на плаху за Христа. Что бы он попросил, если была бы возможность?

Сложный вопрос, но я не думаю, что это был шифоньер с ковром. Он отказался от этого всего. Мы на сегодняшний день полбуханки хлеба не готовы отдать. Я вам напомню почему.

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати