Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

Віра. Симеон Богоприїмець і Мати

24:43 · Віра і довіра Богові

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

Сегодня мне бы очень хотелось напомнить про одного из переводчиков Библии. Когда-то очень давно, когда Библия, вы знаете, да, Библия была написана на арамейском языке, древнееврейском и римском. Конечно, это не современные технологии, никаких словарей не было. Толмачи, или люди, которые владели несколькими языками, как правило, владели разговорной речью. Ну, то есть перевести и то так. А вот люди, владеющие письменностью, были исключительной редкостью. Вот. Потому что письмо было наукой, и для того, чтобы владеть еще и несколькими видами письма по достаточно разрозненным литературным каким-то опусам, это нужно было получать образование в культурных центрах.

И, конечно, такие люди были, как раньше говорили, на вес золота. Ну, на самом деле я вам скажу, что это выражение «на вес золота», оно никакое не образное, а самое натуральное. Значит, насколько я помню, Генрих Четвертый купил две фарфоровые вазы, отдав пятьдесят солдат без обмундирования и оружия. Пятьдесят людей за две фарфоровые вазы. А один из [монгольских сопроводителей] отдал за толмача [вес собака]. То есть вот сколько он весил, столько он и весил. «На вес золота» это означало, что могли взвесить и человека. В древние времена, ну как древние, Петр, Екатерина, иногда так покупали крепостных.

Вот брали ребенка, [вешали и что договариваются]. Вот. Так вот, такие вот толмачи были на вес золота. И вот я вам хочу рассказать про такого переводчика. Молодой человек, который знал несколько языков, в том числе арамейский, древнееврейский и римский. И вот когда [мнившаяся образованными] Европа захотела иметь, как это правильнее сказать, окультуренный перевод Библии, окультуренный перевод Библии, то есть переведенный согласно всем литературным канонам того времени, они наняли семьдесят человек, семьдесят. То есть вы представляете, был собран цвет лингвистики того времени. А поскольку, так сказать, это еще и дорогое дело было, собраны были лучшие из лучших.

И вот один из переводчиков, увидя странное место в Библии, где было написано, что девица, или Дева, родит Бога, решил, что это ошибка. Что не являлось какой-то необыкновенной частью. Всегда ошибались, и это было очень часто. Да.

Вот. И решил это дело выскоблить. Это раньше было тоже обычным явлением. Переводчики на свое усмотрение вносили поправки. Вот. А поскольку, так сказать, печатали либо на коже, либо на пергаменте, совершенно спокойно это можно было выскоблить. Но на самом деле, да, в те времена: дева, девица, девственница родит Бога. Ну что это? Ясное дело, опечатка. И он уже взял нож, чтобы выскоблить, услышав от Бога, что он увидит сам этого Господа и до тех пор, пока не увидит, не умрет.

Перевод Библии был закончен, и он стал ждать. Каждый день, каждый день, выходя на порог сначала своего жилища, потом церкви, где он состарился. И тут он начал замечать, что, несмотря на то, что он стареет и покрывается сединами, внешне его не меняет. По церковному преданию, он прожил триста двадцать три года. Триста двадцать три года каждодневного ожидания, ставшего даже уже не смыслом жизни, а вопросом веры.

И вот его звали Симеон. И вот в один из дней, не особо он примечательный, он, как обычно, вышел на порог церкви. И увидел женщину с младенцем. Ее нельзя было ни с кем спутать. Ее нельзя было принять за другую. Она не могла быть кем-то другим. Она могла быть только той Девой. А он, [владелец этого дивного мяса], был тем самым Спасителем.

И вот, будучи уже убеленным стариком, приняв на немощные руки Господа, он сказал слова, которые мы слышим каждый день за Божественным, за Божественной службой: «Ты сегодня отпускаешь меня так, как Ты сказал, по Твоему слову, Твоего раба с миром». Это был последний день его жизни. День, который стал самым счастливым днем в его жизни.

Триста двадцать три года ожидания, триста двадцать три года ежедневных встреч. И вот вы знаете, я когда читаю житие Симеона Богоприимца, и я думаю вот о чем: насколько же мы мелкие, мелкотравчатые, если иногда даже один день, один день, угу, один день способен убить в нас веру.

Если один месяц ожидания способен уничтожить в нас любовь к Господу. Как это у нас происходит? Мы все знаем. Дай мне, Господи, сейчас дай мне то, что я хочу. Как один вот человек сказал, женщина, я всегда привожу этот пример. «Как так? — говорит. — Батюшка, я уже три воскресенья на «Неупиваемую Чашу» хожу, а мой сын продолжает пить. Почему так? Почему Господь не слышит меня? Почему Он не исцеляет моего сына?»

Я с ней долго беседовал, объяснял, рассказывал. Каждый из нас приходит к Господу по своим нуждам, по своим бедам, по своим слезам. И наши слезы самые горючие, и наша беда самая страшная. Ни у кого такой беды нет. У соседа тоже беда, но не такая, вот у меня самая страшная. И мы по наивности своей, а может быть, по какой-то гордыне, а может, по глупости, попавши в эту беду, не хотим признаться: Господи, вот я остолоп такой, влез в болото, помоги мне. Не-е-е, мы говорим: да, мы остолопы, да, мы влезли.

Поэтому вот сейчас, Господи, мы научим Тебя, как нам помочь. И чтобы это было сделано быстро и так, как мы хотим. Что дает нам право советовать Господу? Что подталкивает нас на это безумное словоизречение? Если ты такой умный, почему ты влез в это болото? И если ты такой всезнающий, зачем ты пришел к нам?

Эти вопросы Господь бы мог задать, будучи Он нами. Но Он есть Бог, милосердный Отец, Он есть любовь, поэтому Он эти вопросы не задает. Он ждет. А чего же Господь ждет от нас? Может быть, каких-то особенных молитвенных подвигов? Нет. Может быть, каких-то пожертвований, тысяч? Тоже нет. Существует одна и та же схема, которая уже около семи тысяч лет существует в мире. Схема решения вопросов, или, как правильно говорят, призывание Господа. И схема эта ничем не является, ни каким-то сложным, тайной наукой, знаете, такой, где-то там [покрытие] в каких-то тайных монастырях или, там, еще каким-то образом.

Это очень простая схема. Я сто раз об этом говорил. Первая ступень — это признание своей вины. Господи, прости меня, я виноват или я виновата в тех проблемах, которые со мной случились. До тех пор, пока мы хоть кого-нибудь виним, ни лечения, помощи не будет. Вторая ступень: Господи, все, что у меня есть, это больше, чем я заслуживаю. Спасибо Тебе. И третья ступень: Господи, не как я хочу, а как Твоя святая воля.

Посмотрите, как все казалось, ну, просто и как одновременно невыполнимо сложно для каждого из нас признать Господа, признать свои ошибки, признать то, что ты имеешь, достаточным для тебя. Когда-то... была такая история. Это быль.

И что там случилось? Ну, бывает, бывает. Вот. Эта история, знаете, я когда только [начал читать мой часослов], вот, эта история, ну, скажем так, не то чтобы я был свидетелем, то есть не то чтобы я был участником, но свидетелем этой истории. Некая женщина, у нее был сын. Ну как вам сказать? Сын пускался во все тяжкие: алкоголизм, наркомания, блуд. Ну, то есть вот куда только можно было опуститься, вот во все тяжкие, да, он во все тяжкие пускался. Ну, материнское сердце-то болит. И вот какой-то старец ее благословил: «Поезжай в Иерусалим».

Это сейчас, можно сказать, немножко облегчение. Да и то при наличии денег, да? А в советские-то годы: какой Иерусалим? Где он есть? Куда хоть, куда хоть плыть, говорит, куда, куда идти-то? Что? Какой Иерусалим? Ну, в общем, она в каких-то структурах государственных работала. Правдами, неправдами, какие-то визы, в общем, попала она в Иерусалим.

Ну, представьте себе человека даже, ну как сказать, в девяностые годы человек только пришел к вере, только начал узнавать что-то. И вот он переступает место Иерусалимского храма, где находится Святая Кувуклия, где Гроб Господень.

Ну что я должен чувствовать, да? Как мне быть? Человек ждет, что душа сейчас ойкнет, а она не ойкает. Для этого надо быть верующим человеком. Ну, в общем, посоветовали монахи там остаться. А там Горненский монастырь недалеко. Вот пожила она там недели две, а то и три. В общем, с оказиями опять она начала добираться [до тяжелых каких-то, тяжелой истории у нее назад, в прошлом, там, месяц назад добиралась]. Добралась. Приезжает, хата пустая, никого нет, сын пропал. Ну, понятно, что человек, работающий в государственной структуре в то время, были подняты милиция, КГБ, там, ну, в общем, нету, нету.

[Все союз переловили] — нету. [Такой там] — нету. Что ни делали, камни подымали, это самое, — нету. Награду она даже, помню, обещала там. А вот потом она обратилась к Господу. Господи, говорит, помоги мне.

Как мне здесь, вот, найти сына? И вот она там по святым местам [каждым старцам ехала уже состаря]. Ей уже было там, преклонных она годов была, состаря, говорит. И вот ей говорят: вот есть старец один, все, вот такой прозорливый, вот. А ей уже там за семьдесят было. Это уже лет пятьдесят прошло или сорок там уже. Вот такой прозорливый старец, такой прозорливый, что, говорит, все видит. Вот такой у него сила духа исключительная. И вот она поехала туда. Уже старухой, понимаете, уже убеленной сединами она уже приходит к старцу.

Ну, сидит там пожилой монах и говорит: «Что у вас случилось?» Ну, конечно, женщина начала рассказывать и… и то, как сама сына воспитывала, и то, как упустила все, и то, как видела, как сын гибнет, и как колется в ее присутствии, и как пьет, и как он умирал медленно. И как она в Иерусалим шла, там ее до какого-то довезли, а две недели она пешком шла по чужой стране, не имея еды, денег, [прислуги]. Как она там молилась, из жалости ей подавали что-то там, она этим и питалась. Как, знаете, и вот это все, когда вспомнила все, конечно, слезы.

Конечно, это, ну как сказать, материнское сердце никогда молчать [таким] не будет. Оно плачет, оно кровоточит. И как потом сорок лет искала своего сына, и как такие пороги оббивала, и какие тяжкие кидала, все это, конечно, всплыло.

И, рассказывая, конечно, это все, она больше не ему рассказывала, а самой как бы, да? И с удивлением увидела, что рука, которая перебирает четки, старца, остановилась и блестит, влажная. Вот она поднимает глаза, а он видит: «Мама!»

Вот. Ну, там уже другая история, как он туда попал, да почему, да сколько лет подвизался, да как вымаливал свои грехи. Это ж другая история. Но вот история Симеона Богоприимца и этой женщины, они очень похожи верой. Верой.

Ни одна ваша просьба не остается без Божьего внимания, ни одна ваша слеза не проходит мимо Святого Владыки. Ничто из вашего воздыхания не является тайным. Господь все видит. У Господа все на учете. Нам иногда кажется, сколько мы молимся, сколько переживаем, сколько ходим, сколько на коленях стоим, и что это, ну, бесполезно.

Вот знаете, и у меня какие-то такие мысли когда-то вот возникали, по-юношески, по-своему. И вот когда они у меня возникали, я вспоминал эти два случая. Симеона, который триста двадцать три года встречал Господа каждый день, и матери, которая до глубоких седин не отча… отча… не отчаялась найти своего сына.

И таких историй же тысячи, просто тысячи. Но бес, отец лжи, спускает на нас в этот миг двух своих цепных собак: отчаяние и уныние. И они грызут нас, раздирая куски с нашей души, раздирая нас пополам. И кажется нам, что ничего не решится, что проблемы наши, слезы наши впустую уходят и молитвы наши никуда не достигают.

Достаточно поддаться этим двум жесточайшим искушениям, и они раздерут вас, уничтожат. Гоните их от себя. Нет ничего из ваших молитв, чтоб не было учтено. А заканчивая, я вам расскажу коротенько такую историю. Пришла женщина в монастырь, говорит: просьба у меня, значит, накормите меня. А была ночь. Ну, говорит: послушайте, ну уже ночь. Ну как мы вас сейчас будем кормить? Ну, ну чем? Ну, кухня закрыта, все уже там, или братья, или сестры, уже все отдыхают, уже все спят. Ну чем мы вас будем кормить? Ну, простите, ну нету ничего. Она говорит: нет, вот дайте мне что-то поесть.

Ну, какой-то монах говорит, или монахиня, не знаю, мужской ли был, женский, говорит: вот у меня сумка, там какая-то еда, я даже не знаю, что там. Говорит: возьмите, я… ну нету ничего. Ну, вот, вот все, что есть. А в сумке картошка была и свекла отваренная. Ну, женщина так рассердилась, что стала этим кидаться в монастырь, этой картошкой и свеклой, и там и ругала, и проклинала, и ушла вообще. И вот от этого монаху было открыто, значит, что женщина эта умерла, и в День судный, страшный день, да, он увидел на одних весах ее, а на другой стороне весов картошку и, значит, эту свеклу.

И когда он спросил, почему положено на весах, Ангел сказал: зачтено как жертва. То есть то, что она перебросила через ограду монастырскую, даже и это было зачтено как жертва. Любой наш шаг, любой помысел в сторону добра мгновенно улавливается Ангелами-хранителями, мгновенно учитывается всеми абсолютно.

Гоните отчаяние и уныние от себя. Они не дают нам молиться, они мешают нашей вере в Господа. Они заставляют нас думать, что милосердный Отец бросил нас. А это не так. Мы все об этом знаем. Ну, будем молиться.

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати