Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

Книга

Воспоминание протоиерея Андрея Прудникова о схиархимандрите Ионе (Игнатенко)

Воспоминание протоиерея Андрея Прудникова о схиархимандрите Ионе (Игнатенко)

Колодец любви

О. Иона — это уникальный светильник Божий, старец бесконечной любви, и когда ты живёшь рядом с ним, ты к нему привыкаешь. Сейчас я о многом жалею: о том, что не договорил, не дослушал, имел где-то дерзновение, может, перебивать даже или не брать во внимание, и только потерявши, дочерпавши этот колодец до конца, мы поняли, кого мы потеряли!..

Я попал к о. Ионе в своей юности. Мне было четырнадцать лет, и сразу старец заполнил всё моё сердце. Он впускал человека в себя и сам приходил в душу человеческую необъяснимым образом, утешая все скорби, давая надежду самым отчаявшимся. О. Иона принимал каждого человека, и не было людей, которые уходили в слезах. Люди выходили от него «как на крыльях», они были радостные и наполненные молитвой старца. И каждый думал, что только ради него и молился о. Иона.

В 90-е годы к о. Ионе не просто люди пешком приходили, а автобусами приезжали. Я как-то по своей наивности спросил у о. Ионы:

— О. Иона, ну как вы не устаёте, как же вы выдерживаете такой тяжёлый график, такое огромное количество людей?

О. Иона мне тогда сказал: «Надо любить каждого человека. Легче научиться летать по воздуху, чем научиться любить всех людей, всех абсолютно». Тогда мне было четырнадцать-пятнадцать лет, и я всё пытался выяснить, что такое любовь, и у о. Ионы я спрашиваю:

— Батюшка, как вам удаётся любить каждого человека, как можно любить всех?

На что о. Иона ответил: «Как же, Андрюша, ведь если Господь посылает человека, значит, это — посланник Божий. Как можно не любить Божьего посланника?!» И в этом весь о. Иона — любовь, одна сплошная любовь.

О. Иона дивным образом вошёл в мою душу и остался в ней навсегда. Это мой духовник, и мне кажется, что чудо о. Ионы в том, что он удивительным, непостижимым образом умел любить всех, не просто выборочно, а именно абсолютно всех людей, и для меня это самое великое чудо, какое я видел на земле.

К оглавлению

Обет

О. Иона мне рассказывал, что он с юных лет работал трактористом. Косить сельские дети, они-то все умеют; и он, юный мальчик, убирал зерно в страду наравне со взрослыми. Вот такое тяжёлое время было, наравне со взрослыми трудодни записывались, но говорит: «Я с юных лет сел уже за трактор». Трактор тогда был не такой, как современный, так иногда до того доходило, что раскалялось железо от солнца, и у него с юных лет на руках были ожоги от рычагов управления.

Когда о. Иона пришёл в Успенский монастырь на 16-й ст. Б. Фонтана, его сразу не приняли в обитель, потому что он был заразный больной туберкулёзом, и вот тогда о. Иона выкопал в грунте (на склоне монастыря) такую маленькую каливу (келейку) и дал там обет (обещание), что если Матерь Божия его исцелит, он жизнь свою посвятит монашеству. Там в пещерке была сырая земля, и никаких предпосылок к исцелению там не было. И потом мне женщина, старый врач, которая помнит его, говорила: «Быть такого не может, чтобы Игнатенко был живой! Он должен был уже сто раз умереть». Она говорила, что не мог он выжить ни по каким критериям, его отпустили из больницы умирать, потому что у него только одна верхушка одного из лёгких работала. «Я лечила Игнатенко, что вы мне рассказываете, он уже давно покойник!» А мы тогда, общаясь с его врачом, которая не поверила, пока мы не показали ей о. Иону, что он жив, говорили ей: «Да вот он, живёт!» И прежде чем принять в обитель, ему сделали флюорограмму: лёгкие, дышащие в полном объёме, ни каверн, ни каких-то чёрных точек — ничего, обычные здоровые лёгкие.

К оглавлению

«Всё с крестом, всё с Богом»

А когда о. Иона пришёл в Успенский монастырь, то увидел там коровок, родных ему, сено, и никогда не было таких больших надоев, как когда косил о. Иона.

Был тогда такой монах, его «батька» звали (архимандрит о. Виталий), и он ухаживал за коровами, а о. Иона был у него в послушании. О. Иона накосит много, и о. Виталий повторял: «Да... Иона как накосит, так надоят, Иона как накосит, так надоят!»

Я помню о. Иону, когда он косил. Он накашивал один на всех монастырских коров, голов пять было, и всегда был неимоверно добр к работе. Я помню, как он любовно натачивал косу, произнося при этом «Господи, помилуй» неисчислимое количество раз, как он крестил грабли, которыми ворочал сено, как он надевал фартук. Для него работа была частью Божьего мироздания, а не просто отбыванием повинности. Я как-то его спросил: «Отец Иона, зачем крестить грабли?» На что он ответил: «Это ж для Божьих монастырских коровок, значит, всё с крестом, всё с Богом». Вот эти слова: «всё с крестом» и «всё с Богом» — я у себя использую. У меня есть тоже хозяйство — я всё крещу, всё с крестом, всё с Богом.

«Богу нашему слава, Тому честь и держава, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь» — этими словами о. Иона всегда начинал и оканчивал всякое дело. Я его помню таким — глаза в себя, труд, и всегда есть кусочек для каждого человека.

Я помню, как он молился за одного из больных монахов. Наверное, часа три он не выходил из этого состояния молитвы, и уже к вечеру этого монаха привезли из больницы. Вот это опять же любовь о. Ионы. Он не может пройти. Ему говорят — беда какая-то: мгновенно — бросается обед, бросаются нужды, бросается всё абсолютно. Только нужда человека — жить для других, жить ради других — в этом весь о. Иона.

То, что видел о. Иона, то, что мог сделать о. Иона, конечно, превосходит любые понимания, научные, человеческие, но он к этому никогда не относился серьёзно, он никогда не говорил о себе как о целителе, как о старце. «Грешный Иона» — всё, что можно было от него услышать.

У каждого старца своя, Богом данная ему задача, но о. Иона, я вам скажу, очень удивился, если бы его назвали старцем. Он очень просто к себе относился и всегда меня учил, что жизнь — она простая, ничего сложного в ней нет, и всегда говорил одно и то же: «Андрюша, запомни, злой человек — его в Царство Небесное не пускают», и всегда быстро перечислял, что: «Злой человек может толкнуть, ограбить, оскорбить, оклеветать, изнасиловать. Нельзя быть злым, надо любить всех и вся». Мне кажется, что о. Иона — это была ёмкость Божья, наполненная чистой, стопроцентной любовью. И он её каждому давал: научись любить, люби всех, вот тебе любви немножко.

О. Иона — это колодец любви, который Господь Бог дал нам в мир, и мы, как ни грустно это говорить, выпили этот источник до дна.

К оглавлению

«На “мерседесе” не пускают»

Как-то раз я видел, как о. Иона вышел за ворота монастыря, ему Господь, видно, подсказал, что там стоит какой-то неимущий, грязный человек. Он его обнимал и целовал его руки. Это было целое событие. Люди были тронуты, и буквально через полтора года этого человека мы не узнали: он пришёл и объяснил, что после того как о. Иона дал ему надежду, он вернулся домой, вернулся в семью, перестал пить, перестал бродяжничать, устроился на работу. Ему вернули смысл жизни: один поцелуй, одно объятие от священника спасло целую жизнь. И в этом весь о. Иона — нет никаких преград, есть только одна любовь.

Один из первых случаев, который я помню с о. Ионой, это случай с «новым русским». О. Иона тогда был в силе и косил на всех монастырских коров, а мы помогали ему. Особо-то косить мы не умели — городские, а там вилами что-то погрести мы могли. И вот в самый наш любимый момент, когда о. Иона говорил: «А, деточка, м, угу, да, ну давайте сядем, во славу Божию что-нибудь съедим, что Бог послал, м, да...» — и что-нибудь рассказывал, и мы, затаив дыхание, слушали, не прерывая его. В этот момент подъезжает к нам «мерседес», выходит «новый русский» с закатанными рукавами, пьянющий, — и к о. Ионе: «Что, монах, сено косишь, от всего отказался, а я, — и показывает ему кучу денег, — могу всё купить, смотри!» Мы стали заслонять о. Иону, а батюшка опёрся о грабли, смотрит на него и ничего не говорит. «Я любую женщину куплю, я любое мясо куплю, а ты от всего отказался?!» О. Иона посмотрел внимательно на него, развернулся и стал дальше сгребать сено. Этот «новый русский» уехал, и продолжение этой истории я узнал только через несколько месяцев, когда о. Иону и других монахов куда-то возили.

Я приехал к о. Ионе и увидел его, стоящего возле икон, плачущего и молящегося за Серёжу. Я стоял, не нарушая его молитвы, а он, когда помолился, повернул ко мне заплаканное лицо и попросил:

— И ты, Андрюша, помолись за Серёжу!

— Кто такой Серёжа? Откуда я его знаю?

— Ну тот, в красном пиджаке. Были мы сегодня в психушке, лежит этот Серёжа, в простыню замотанный, слюни пускает, ничего ему уже не надо.

И тогда о. Иона произнёс фразу, ставшую знаменитой и распространившуюся на весь христианский мир: «В Царствие Небесное на “мерседесе” не пускают!»

К оглавлению

Афон и Иордан

Второй случай, который я помню, может быть, эпизод: о. Иона всегда мечтал попасть на Афон. Для него это была не просто мечта, а смысл жизни. Он всегда получал письменные отказы, и вот уже будучи глубоким стариком, он получил разрешение на поездку в Иерусалим с заездом на Афон. Это было первое паломничество. Мы только подъехали к Афону, нам вывезли главу апостола Луки, лавровые листья, камешки. Мы это приняли как святыню. Все стали на молебне, и вдруг я понял, что не вижу о. Иону. Судно стояло возле самого острова. О. Иона стоял на палубе и с такой тоской глядел на гору Афон, до которой можно было просто доплыть.

Через четыре дня мы были на Иордане. Это был первый раз, когда и я, и о. Иона окунались в Иордане. Сейчас это благоустроенная чистая река с удобствами, а тогда, когда мы приехали, это был пологий берег, отвратный запах, мутная, грязная река, и о. Иона, перекрестивши её, говорит: «Пойдём, Андрюша». Мы зашли, поднялся ил, муть, и вдруг из этого ила, этой мути внезапно вылетела, выплыла яркая, блестящая стайка необыкновенных рыбок: яркие, синие, голубые, лазоревые, розовые, мы никогда таких не видели, и начали кружить возле правой ноги о. Ионы. О. Иона смотрел на них, улыбаясь, а экскурсовод бегал по берегу и кричал: «Дайте мне фотоаппарат, я сфотографирую, я большие деньги получу за это, дайте мне фотоаппарат, тут вообще ничего не водится, такое здесь никто не видел, здесь не водится никаких рыбок!»

И потом о. Иона, по прошествии нескольких лет, когда он болел этой ногой — страшно, у него была трофическая язва, — он сказал: «Ты помнишь, Андрюша? Рыбки лечили мне ногу». Именно эта нога у него потом страшно болела, была вся чёрная. Мы носили ему морскую воду, чтобы он принимал ванны, но это уже не помогло.

Через несколько лет о. Иону выпустили на Афон. Я, к сожалению, не смог его сопровождать. Помню его глаза по приезду из Афона. У о. Ионы были удивительные глаза: лицо пожилого человека, но глаза были абсолютно детские, и так, как ребёнок, он воспринимал мир. И вот через толпу людей я кричу ему: «Батюшка, батю...ю...шка...а, ну как там Афон?» И он через толпу людей отвечает: «А, а, Андрюша, был! Видел! Всё видел, и Матерь Божия обняла меня!» Для него это было наивысшим счастьем.

Потом мы с ним неоднократно приезжали на Афон, и меня удивляло, что в какой бы монастырь мы ни приезжали, монахи каким-то чутьём, хотя приезжало очень много духовных лиц, и епископы, и монахи разных возрастов, выстраивались за благословением к о. Ионе, чувствуя его духовную силу, чувствуя то, чего обычными глазами увидеть нельзя.

Что меня всегда поражало в старце? Это то, что, будучи очень скромным человеком и во внешности, и в словесах, он был всегда и везде узнаваем людьми как старец. Даже те, кто не знал его, даже те, кто не ведал, — достаточно было просто постоять рядом с ним, и они проникались его духовным запахом, его чистотой. Достаточно было ему пройтись, чтобы люди воспринимали его как старца. О. Иона всегда как-то необыкновенно пахнул, так, что тебе становилось на душе спокойнее. Я не могу это описать. Это что-то... ладан, специи, запах натруженного тела, его руки. Вот ты приходил к нему, падал на колени, он обнимал тебя, целовал, и, вообщем... все беды как-то уже уходили в такое небытие... но этот запах я не забуду никогда.

Мы были в нескольких монастырях на Святой Горе Афон, и о. Иона, когда нас пригласили на трапезную или в храм, всегда садился как-то в углу, и даже сидя в углу, он буквально через пятнадцать-двадцать минут становился объектом внимания. Его видели, и он видел...

Когда о. Иона впервые зашёл в один из храмов нашего Пантелеимоновского подворья на Афоне, а это был, представьте, тяжёлый переезд, пока доехали, пока поднялись, температура, старцу жарко, он лёг на пол прямо при входе в храм и, так знаете, немного виновато, немного радостно, поцеловал пол, раскинул крестообразно руки и с таким счастьем произнёс: «Матушка моя! Матушка, я дома!» — и расплакался, как ребёнок, который давно не был дома и увидел свою родную обитель. Так он лежал, лежал, как будто пришёл домой после долгой разлуки, и это — о. Иона, ни больше ни меньше, здесь нет ни театра, никакой наигранности: он жил, любил, молился и ничего не собирался скрывать, утаивать, и не мог о. Иона по-другому поступить.

К оглавлению

Курага — «солнышко»

Я помню, мы ехали на Афон в очень неудобной маршрутке, просто обычная маршрутка. Тогда не было комфортабельных автобусов, и начали люди роптать: мол, и маршрутку трясёт, и колени деть некуда, и кондиционеров нет, и всё плохо. О. Иона сидел впереди, послушал, что люди говорят, поворачивается и говорит: «Да вот оно как, тяжело ехать — и трясёт, и душно, а раньше-то люди как, на свежем воздухе, пешочком, две недели шли, ноги сбивали в кровь, волки, бандиты. От Одессы до Иерусалима — 2 млн шагов, и люди шли, ещё и огонёк приносили назад. А сейчас, понимаешь, сидим себе, виды справа, виды слева, ничего не делаем, нас только везут, и мы ещё и не довольны». Людям стало стыдно, всё стихло, и о. Иона раздал всем по жменьке кураги с хлебом.

Батюшка очень любил курагу с хлебом. Он говорил, что сушёные фрукты, сушёная рыба — это еда апостольская, и мы старались каждый раз его порадовать и приносили ему самую вкусную курагу, он никогда не ел её сам, собирал это всё дело, собирал людей, всем давал по жменьке, и прежде чем есть, он всегда смотрел на курагу, кивал головой и говорил: «Солнышко», потому что курага жёлтая и солнышко. Это для него наивысшее лакомство было. Он не избалованный был, ему приносили в дар и конфеты и т. д. Батюшка всё это отдавал, никогда не ел, а вот курагу возьмёт так, понюхает и скажет: «Солнышком пахнет».

К оглавлению

«Гора Афон»

Я как-то раз пристал к батюшке: давайте запишем песню. Он не обладал каким-то оперным голосом, но его голос имел необыкновенное обаяние, потому что песни, которые он пел, были духовно-душевные, и то, что он пел, оно шло из таких глубин его души. Одна из любимейших песен — это «Гора Афон». Когда я сидел рядом с ним, и первое, что я видел, это — он так ко мне поворачивался боком и говорил: «Угу, деточка, ну, так оно, так». Я говорю: «Отец Иона...!» А он: «Ну что, “Самаряночку”?» «Нет, — говорю, — “Гору Афон”!»

Я вот как сейчас вижу о. Иону: он обязательно вставал, никогда не сидел, когда пел эту песню, разводил руки, прищуривался, как будто пытался увидеть гору Афон, набирал воздуха, его лицо становилось прозрачным, глаза уходили внутрь, и он пел высоким голосом: «Гора Афон, Гора Святая, не видел я твоих красот и Твоего земного рая, и под тобой шумящих вод», но записать это с первого раза никогда не получалось. Доходя до слов «не видел я твоих красот», о. Иона плакал, моргал часто и махал на меня рукавом рясы: «Всё, хватит». Начинал он петь так торжественно, как целый хор, но чтоб он допел и не расплакался, я ни разу не помню. Он всегда где-то на середине останавливался, несколько минут дышал и успокаивался, и потом опять пел.

Есть такие вещи, которые я передать не могу, но об о. Ионе могу доподлинно сказать только одно: и я, и очень многие люди осиротели, когда его не стало. Мы стали сиротами и духовными, но зато у нас появился молитвенник, и это нас утешает...

К оглавлению

По фотографиям

Рассматривая фотографии о. Ионы (на фото о. Иона в белой греческой мантии склонил голову), протоиерей Андрей рассказывает: «Это либо Иерусалим, либо Греция, одно из двух. Такого о. Иону, в таком молитвенном состоянии я часто видел перед келейными иконами: он уходил в себя, голос становился тише, он замолкал, и только воздух гудел, гудел, гудел, и я с удивлением подмечал, что птицы перестают петь, что-то наполняется, становится твёрдым, большим... О. Иона обычно поворачивался и говорил мне: «Андрюша! Молимся за Серёжу» или «молимся за Наташу», за кого-то молимся, и уходил в себя настолько, что ни стук в двери, ни стук в окно, ни мои неловкие шаги не отвлекали его. Он не выходил из этого состояния».

Держа в руке следующую фотографию (о. Иона в рабочем подряснике опирается на косу):

— Я помню его сильным, жилистым, не сидящим на месте. Он как молодой дуб, который только начал давать листики, а здесь — это раскидистый столетний, приносящий тень не одной тысяче человек, дуб, который давал плоды, и мы видим, что он увядает, исполнив полностью своё назначение.

Смотря на фото ч/б, где о. Иона стоит в подряснике с косой, о. Андрей рассказывает:

— Здесь он всегда в переднике, всегда в чёрном. У него был рабочий подрясник — драный-драный, шитый-перешитый. Я говорю ему: «Отец Иона, давайте мы вам ткань найдём и закажем?» А отец Иона: «А я в чём работать буду? Мне драный нужен».

На фото, где о. Иона стоит в схиме с посохом: «Это фотография — в ней весь о. Иона. Да, уже борода седая, да, уже немощный, уже опирается на посох, но в глазах ничего не поменялось — любовь ко всем, жалость о каждой душе, и даже когда он учил, то делал это настолько любвеобильно, что человек, отходя от него, разводил руками и говорил: “Господи, да откуда же у него всё это для нас-то берётся?!”».

На фото, где о. Иона кого-то наставляет, в схимнической одежде, о. Андрей говорит: «На этой фотографии пойман момент, где о. Иона поднимает указательный палец и, должно быть, что-то грозное говорит, а глаза-то жалостливые, любящие выдают в нём доброго человека. И вот эти глаза говорят: “Чадо моё, любимое моё, приди ко Господу, полюби всех”».

На фото, где о. Иона подпирает рукой свою голову: «Здесь пойман момент его отдыха сидя. В таком состоянии он был обычно, когда уставал. Он старался днём не ложиться на постель, а садился либо возле подоконника, опираясь локтем и приклоняя голову, дремал немножко до вечерней службы».

На фото, где о. Иона в афонском клобуке смотрит прямо в глаза: «Это воин, умудрённый наставник, который собран, который видит перед собой души человеческие как открытую книгу. Он смотрит прямо внутрь, прямо в самые сокровенные помыслы твои. Здесь батюшка на Афоне. Глаза выдают в нём воина Христова, абсолютно безжалостного к бесам и абсолютно терпеливого к человеческим минусам. Он готов был бесконечно объяснять: “Я тебе расскажу”, “я тебе покажу”, но как только он имел дело с бесом, когда заходил к нему бесноватый человек, человек, одержимый бесом, его глаза выражали совершенно другое. Он вдруг становился большим, твёрдым, и только когда бес уходил, опять возвращались глаза понимающие, добрые, любимые... Это сложно передать. Это надо было видеть».

На фото ч/б, где о. Иона сфотографирован по пояс с косой в руках, о. Андрей говорит:

— Для меня это, знаете, такой израненный, но вечно живой рыцарь, которого нельзя свергнуть. У него половины доспехов нет. Нога у него очень сильно болела, она чёрная была, это было страшное зрелище. Он где-то раненый, бес его укусил, но он в постоянной войне за Христа, и он знает, что Господь сильнее, что Он с нами.

На фото ч/б, где о. Иона, опустив голову, что-то держит в руках, в рабочем подряснике:

— Я помню его в такие минуты задумчивости. Это вот он сам с собой. Он впадал в это уединение — одну-две минуты оно длилось. Вот он становился, перебирал руками по чёткам, уходил в себя, шептал, думал... Мы чувствовали, что вот сейчас подойди — и тебя либо ангельским крылом заденет, либо каким-то Божьим током ударит. Это были минуты, когда не надо было к нему подходить. Он говорил что-то, и мы всегда становились и ждали. Сигналом было: «Угу, деточки, ну что, косить надо, коровочки не ждут». И вот этот передник его, сандалики — ничего не менялось в нём.

К оглавлению

Святыни отца Ионы

Могу рассказать про походную церковь. Отец Иона как-то раз показал её мне с большим почтением. Это был такой ящик на ножках: ножки выставлялись, он его раскрывал, а тут престол маленький и по четырём углам царские синие печати. Он их целовал, долго гладил и мне так показывал, подымая палец, и говорил: «Это оттуда, Андрюша! Оттуда!» Это была походная церковь такого-то полка, такой-то роты, и написано: закреплённая за священником таким-то. Потом складывал и любовно (бережно) ложил её за шкафчик. Он всегда с большим почтением относился к этому.

Отец Иона настолько сокровенно относился к иконам, к уголку своему, что-то он особо и не рассказывал, и только по его взгляду можно было понять, что это такое. Вот он подходил и гладил киот, смотрел долго и что-то шептал, но никогда не говорил: «А я эту икону люблю или не люблю». Любая икона для него была настоящее событие, что Матерь Божья послала икону. Ему давали и маленькие иконы, и он к каждой иконочке, даже написанной на бумаге, относился как к великой святыне.

Когда у о. Ионы появились хоругви Суворова, я уже занимался в академии. Он их называл «крылами». Я даже и не спросил, а почему «крыла». Он мне говорит: «Это крыла! На этих крылах люди летали!» Вот так. Я не задавал о. Ионе никаких лишних вопросов. Всё, что надо мне, всё он давал мне в полном объёме: науку какую-то или какие-то нужды мои. Всё в полном объёме он обо мне знал. Даже когда уговаривал меня принять монашество, он говорил: «Андрюша, иди к нам, брось мир!» Мне не благословил отец, и я прибежал к о. Ионе в слезах, а он поворачивается от иконы ко мне: «Что, папочка не дал, папочка не дал, ну что, покорись, покорись!»

Я вот сейчас вспоминаю его руки, пахнет святым маслом, а в правой руке у него такая бутылочка с шариком, и там обязательно афонские камушки, и он всех помазывает...

Мы как-то брали разные масла, там то от иконы, то от лампады, и спрашивали у батюшки, можно ли смешивать масла. О. Иона говорил: «Благодать, возблагодать, всё вместе и благодать». Он так говорил. Всё вместе может быть смешано.

К оглавлению

«Солнышко моё»

Для меня о. Иона — это вот как я вижу листья, солнце пробивается сквозь листья, он молодой и такой подвижный, солнышко моё. Всегда я представлял солнышко, когда видел его. И вот как увидишь его, бежишь к нему:

— Отец Иона! Отец Иона!

— Андрюша, угу, иди сюда, раб Божий — обтянут кожей, пойдём!

Я говорю:

— Куда?!

— Пойдём, раб Божий.

Он покосит, потом сядет, достанет хлеб чёрный, возьмёт курагу, которую ему приносили, понюхает и скажет: «Солнышком пахнет», и что-то рассказывает: «Ага, деточки, ага, конечно, нам надо Бога любить и самим Бога почитать, потому что человек, который Бога не почитает, — злой человек, а злой человек, он может и оклеветать, и оскорбить, и плюнуть, и укусить, и толкнуть, и убить — это страшные люди, их в Царство Небесное пускать нельзя...»

К оглавлению

Две силы на палубе

Я вспоминаю, как мы ехали в Иерусалим. Оба этих случая произошли тогда. На корабле меня поселили в каюту с сибиряками. Там было четыре человека, и первый меня поразил о. Серафим: маленький, полненький и борода как у Деда Мороза. Это была удивительная встреча. Они встретились с о. Ионой на палубе: высокий, худой о. Иона и маленький, низкий о. Серафим. Они сошлись и молчат. Люди начали обращать внимание, и все замерли. Палуба остановилась, звуки прекратились, начало потрескивать какое-то электричество, воздух стал плотным.

Встретились две огромные силы. Гул, который бывает возле высоковольтных линий, начал окружать их, что-то начало гудеть и расти, расти, и они кинулись друг другу в объятия. Они оба были в сухумских пустынях.

— А помнишь, отец Иона, сухумские пустыни?

— Помню, а помните, о. Серафим, иеродиакона Пантелеимона?

— Да, помню.

И они оба замолкали, вспоминая огромную липу, которая находилась в трёх километрах от берега, в которую ударила молния и выжгла всё. Монахи вычистили её и сделали в ней церковь. Липа была настолько огромная, что в ней помещалось пять прихожан и служащий священник за алтарём. Она выгорела внутри, а стены остались. Монахи ходили по воду туда три километра и обратно.

«А помните, а помните?» Они предавались воспоминаниям ещё очень долго, и люди чувствовали, что два столпа, два молитвенных гиганта встретились между собой. Второй случай произошёл через три-четыре дня.

К оглавлению

Три смерча

Я всегда следил за тем, чтобы отец Иона зашёл в келлию и лёг спать, потому что он мог засыпать — а люди, люди...

И вдруг отец Иона встревожился, начал что-то искать: «Андрюша, где чётки? Андрюша, где чётки?» Я говорю: «Что случилось?» Отец Иона: «Пойдём, пойдём». Мы выходим: ветер, погода не ахти, судно идёт, и отец Иона говорит мне: «Молимся, Андрюша, молимся. Надо молиться».

Значение его слов я понял только с утра. Когда мы утром стали на молитву, я увидел отца Иону, стоявшего у окна и наблюдавшего три огромных смерча от неба до воды, которые, как три щупальца, шли за судном.

Срочно всех паломников, священство вызывают в музыкальный салон. Все прибежали. Судно так покачивает, и нам говорят: «Вот, братья и сёстры, сегодня за нами такое искушение: три смерча, и они идут чётко за нами. Капитан и курс менял, а они всё идут за нами. По благословению епископа такого-то — коленопреклонённая молитва».

Начали молиться, и они, пока мы молились, дошли до нас так, что было видно, как они подымают воду и выбрасывают её, как она пенится внизу. Отец Иона тогда перекрестил крестом трижды — и первый смерч тут же исчез, а два — через минут десять.

Мы стали фотографировать. У меня есть фото на фоне этих смерчей: глаза закрытые, борода от ветра аж вот такая стала. Стоит свист, вой, и вот представьте себе: от неба до воды три белых вихря идут за судном. Я отдал человеку фотоаппарат и говорю ему: «Я выбегу, а ты меня щёлкни». Когда я выбежал, глаза зажмурил, ничего не вижу, а меня ещё и тащит по палубе. Он щёлкнул меня, и я успел забежать, а через десять минут всё исчезло.

Моряки рассказывали, что тайфуны не такое уж редкое зрелище, но чтобы три, и чтоб за судном... Судно меняет курс — и они тоже. В общем, напугались мы тогда. Был отслужен просительный молебен св. Николаю Угоднику о защите. Вихри распались, но всю ночь они шли за нами.

К оглавлению

Киккская икона

В одной из поездок по святым местам были мы на острове Кипр. В одном из монастырей находится икона Киккской Божией Матери, именуемая Милостивая, которую открывают раз в году. День памяти — 12/25 ноября и 26 декабря / 8 января. Эта икона написана, по преданию, святым евангелистом Лукой. Своё название «Киккотисса» она получила от горы Киккос, что на острове Кипр. Она закрыта платом, который называют «пепел».

И вот мы, как паломники, подошли к иконе, а монах, который открывал, если мне не изменяет память, говорит: «Я сейчас пойду к отцу игумену, получу благословение на то, чтобы вам открыть и чтоб вы приложились к иконе». Открывается дверь в алтарь, а я не вижу, что там внутри. Вижу испуганные глаза монаха, пепел лежит в стороне, икона открыта...

К оглавлению

«Никогда не отказывай человеку в Боге»

Конечно, мы сейчас можем привести массу чудесных примеров, жизненных перипетий отца Ионы, но чудо отца Ионы в том, что он непостижимым образом любил абсолютно всех людей, и это великое чудо.

Отец Иона — это был такой человек, которого можно было бы назвать проявлением Бога на земле: кротость, смирение и безграничная любовь. Я ни разу не слышал, чтобы он накричал на кого-то, или голос повысил, или ещё что-то. Ему отказывали в чём-то, а он так умел принять отказ, с такой радостью, что человеку становилось стыдно, понимаете?

Я помню, как мы плыли в Иерусалим, и я провожал его до постели, чтоб он лёг спать. Стою и думаю: «Что-то я не сделал сегодня. А, отца Иону не положил». Туда-сюда: нет его в каюте. Я смотрю: уже два часа ночи, а он сидит и какого-то батюшку исповедует: «Кайся, раб Божий», — и сам уже засыпает. Я ему: «Отец Иона, пойдём спать!» А тот батюшка мне: «Подожди, сынок, мы исповедуемся».

Я ему говорю: «Как подожди? Что такое подожди?! Старец спать хочет! Что ж это вы, батюшка, всю жизнь прожили, а ума не нажили. Старца он, видите ли, в два часа ночи мучает. Он сейчас заснёт, головой об стол ударится! Что вы такое делаете?!»

И тут, знаете, как шелест листьев осенью: «А, Андрюша, а ему надо, ему надо. Вот он когда ещё поисповедуется? Ему поисповедоваться надо. Он такой, видишь, простой, а любить не умеет. Его надо любить научить, а когда? Надо ему, Андрюша, ну надо ему».

И отец Иона так, понимаете, это всё дело... Мне стыдно стало, я прощения просил. И вот старец его поисповедовал, идёт и мне говорит по пути: «Никогда не отказывай человеку в Боге!»

К оглавлению

«Голубчик мой»

К отцу Ионе приезжало по четыре, по пять автобусов. Он падал в обморок, ему было очень жарко, женщины стояли и махали на него. Отец Иона никогда не включал вентилятор, всегда экономил на себе, боялся обременить собою обитель...

Я помню, у отца Ионы был топчан такой: с утра встав, он начинал накладывать на него вещи, и когда приходил в обед, говорил: «Можно было бы полежать, но тут вещи. Я лучше посижу», — и спал сидя, но спал очень немного — двадцать-тридцать минут. Потом из-под стульчика, на котором сидел, выдвигал маленькую плитку. На ней стоял кувшинчик с носиком и две формы металлические. В обеденный перерыв он расплавлял воск, заправлял фитиль и лил свечи. Когда наступал Великий пост, он раздавал эти свечи братии, прихожанам. Люди, знающие это, приносили батюшке два-три круга воска для того, чтобы он лил свечи.

Пришёл я как-то к о. Ионе и говорю: «Вот так-то и так-то, а что такое путь Божий?» А он так всегда отвечал — или притчей, или как-то так: «Ага, деточка, ага, ну как-нибудь расскажу тебе». Потом прошло какое-то время, и он мне сказал одну всего лишь фразу: «Один Бог ведает, кто чем обедает».

В каком бы возрасте я ни был, в каком бы состоянии я ни находился, я всегда знал, что можно прийти к старцу и никогда не уйти неутешенным, неуспокоенным. Даже если он ничего не говорил, а просто, завидев меня, поднимал руки и говорил: «А, а, да, да, Андрюша, голубчик мой, я за тобой соскучился, ага», — ты чувствовал, что ты под защитой.

И вот, когда его не стало и просто некому больше сказать «голубчик», ты чувствуешь своё сиротство в полном безжалостном объёме горя. А так хочется увидеть отца Иону с закатанными рукавами, ещё не седого, каким я помню его в молодости, с косой, и услышать от него: «Ну, иди, голубчик, сюда, коровкам сено покосим, Богу послужим, песни попоём», или увидеть его тихого, спокойного, с пакетом кураги, которую принёс кто-то из прихожан. Знать, что ты не один, знать, что есть кто-то, кто защитит, вымолит, не оставит, не бросит, и даже в конце, когда толпа людей окружала его, ты приходил к нему, и он через толпу дотягивался до тебя взглядом и кивал так, что ты понимал: он вспомнил, он видит, он любит...

Царствие Небесное тебе, дорогой наш отец.

К оглавлению