Да — да, нет — нет
Текст проповеди
Такие слова: «Да — да, а нет — нет». А что? Ничего не понятно. Бабушки всякие в храме сидят, строгие: туда не пойди, там не стань. Свечку поломал — грех. Надо там головой пол пробить, чтобы тебя Бог простил. Там не стань, тоже это самое, там непонятно ничего, там нет.
А вера Христова, она очень простая. Очень простая. И никогда в вере Христовой не было, знаете, э, такого взгляда: «Не подходи, убью, я верующий». Слёзы были покаяния, раскаяние в грехах было.
А знаете, вот этого вот… святые отцы называют это, этот самый… Как с иконы сошла, платочек, или там раб Божий такой приходит, верующий. Причём, что интересно, он приходит вот до этого момента. Вот он за двери вышел — всё, та кофточку сняла, тот по телефону матом трёхэтажным послал, не выходя из монастыря, та закурила, тот ещё чего-то. Всё. Вот оно: да — да, а нет — нет. Нельзя приходить к Богу…
Да не, не так, нельзя сказать. Нельзя посылать к Богу вместо себя кого-то. Все мы люди. Что это значит — все мы люди? Это значит, что все мы грешные люди, и каждый по-своему.
Кто больше, кто меньше. И различаемся только мы одним свойством. Есть люди, которые каются, а есть люди, которые говорят: «А зачем? Не мы такие, мир такой. Как это, там, не украсть? Как это вот с начальником не переспать, должность не получить? Все так, ну что же, не я первый, не я последний. Как это там?» Да, вот, вот так вот рассуждают.
И приходит человек к Богу в Судный день, и начинают бесы доставать: «А это делала, это делала, это делала, это делала». Что человек скажет? Что мир такой? Что мы скажем? Что мы хотели как лучше? Или что Таня-Маня так делала?
Чем мы ответим за свои грехи? Что мы сможем противопоставить на другую чашу весов? Какие свои добрые дела? Вот приходит ко мне раб Божий один, говорит: «Вот, — говорит…» В чём грешит? «Да, — говорит, — ни в чём. Я, — говорит, — безгрешный человек. Я, — говорит, — колоться бросил. У меня никаких грехов больше нету. Да, всё». Я ему: «Как это нету?»
Не колоться — это норма, это ноль, это естественное состояние человека. Не быть наркоманом, не пить, не курить — это не плюс, это не достоин… не достоинство, это нор… норма, это наше естественное состояние. А что же доброго ты сделал?
Ничего. Вот эта фраза и всплывает: да — да, а нет — нет. Как она ещё в быту у нас применима, в нашей жизни? Я много раз говорил, что злому человеку живётся легче. Можно соврать, обмануть, можно слукавить, можно ударить, как угодно себя вести можно.
Но как же неприглядeн человек, который одевает на себя маску злого человека, будучи добрым, и наоборот. Как к Господу Богу приходить, одевая маску доброты, смирения? Представьте себе вот на минуточку, что Господь Бог над каждым из вас, над головой, вот здесь, укрепит телевизор. Ну, вот, допустим, пофантазируем. И в этом телевизоре бегущей строкой будут все ваши мысли. А? Кошмар какой! Третья мировая война через две секунды начнётся, если глотки друг другу не перережем, то сами от стыда помрём. Все, представляете, помыслы, мысли. Ты ей вслух: «Леночка, как рада вас видеть».
[Она икает]: «О-о-о, корова толстая», всё вот это всё. И Леночка туда глазами раз — и на язык, туда глазами раз — и на язык. И Леночка про тебя тоже.
Я н-н-не знаю, как вам, мне бы такая идея показалась страшной. Потому что выходит, вот Господь в этих словах говорит: «Да, да. А нет, нет». Что нас двое. Я, который вот здесь с вами разговариваю, и я, который там внутри. Мы разные. Тогда почему не убрать эту перегородку? Почему не сказать правду?
Потому что она нелицеприятная. Кому хочется знать? Какому начальнику вообще хочется знать правду? Помните, как? Упал — то больно, встал — здорово, да? [А он смеяться, я в другое эть]. Ну и так далее там по тексту.
Кому из наших соседей хочется слышать, кто мы такие? Вот они, слова «да, да, а нет, нет». Это ж до какой степени мы с вами себя закошмарили, что мы боимся любимому человеку сказать, что я тебя люблю. Ладно уж, какие-то такие, знаете, шпильки, мысли там.
А хорошие-то мысли. Я… раба Божья пришла, говорит: «Мальчик нравится». Ну, хорошо. «Батюшка, а как к нему подойти?» Я говорю: «Ну как? Ногами. Как подойти?» — «А как же вот сказать, вот, что вот он мне нравится?» — «Ну как? Взять и сказать». — «Нельзя. А он подумает, что я ему на шею вешаюсь, а, что я такая, какая я есть».
До какого же ужаса мы себя довели, что мы, надевши вот эту маску, мы ей поклоняемся. И посмотрите, до чего она доводит нас. Вот простой пример я вам приведу. Мы разговариваем по телефону. Ну, вот там звонит Таня, Маня, Вася звонит, наши знакомые. Как разговор у нас начинается? «Ой, Танечка, как у тебя дела?» Да плевать нам, как у неё дела.
Я привожу всегда пример. Я случайно попал. Мы жили в Голландии, и вот приветствие обычно не как у нас, там, «добрый день», а они говорят: «How are you?» То есть как, как у тебя дела? How are you? Ну, я им говорю: «У меня проблемы. Ты понимаешь, мне тяжело. Я живу, это самое, я не вижу соотечественников, я не говорю на русском». Начинаю ему рассказывать свои проблемы. У человека вот выкатываются глаза, он — ужас, на лице написано был ужас. Он упирается так руками, говорит: «Стоп, остановись, что ты делаешь?
Не надо ничего мне рассказывать, ничего мне не говори. Мне плевать, что у тебя в жизни происходит. Не разговаривай со мной. Я спросил из вежливости. Не надо со мной разговаривать. Всё, не говори мне ничего». А что мы… когда это у нас происходит?
А почему нет никому дела? М? Ну, как это так получилось? Потому что у каждого свои проблемы. Расскажу вам сказку. Сам написал. В одном общежитии сто человек решили сварить суп, взяли большую кастрюлю, и каждый пошёл по комнатам искать, что у него есть. Но жалко же отдавать хороший продукт. И каждый подумал так: вот я чуть-чуть испорченного своего дам, кастрюля большая, там сто литров, и никто ничего не заметит. И каждый принёс гнилое. Сварили суп, начали пробовать. Отвратительно, вонища, есть нельзя, все плеваться начали. И знаете, что потом начали делать?
Смотреть друг на друга. «А кто положил гнилое, товарищи? А? А кто это такое положил вонючее здесь?» И расскажу вам вторую тоже историю. Это рассказал мне один болгарин. В Болгарии есть такая область Габрово, там живут, вот легенды ходят, скупые люди. Ну, может быть, они там уже не живут, но так вот сложилось исторически. Всякие истории про них рассказывают. И вот была действительно история такая, когда один учитель в селе подрядился учить детей за ракию. Ракия — это сливовая водка. А там все её… да, самогон, там все её варят, и он, значит… а потом продавать её, чтобы получить доход.
У селян денег же нету. Закончился учебный год. Он поставил огромную бочку, двести литров, и все бросились набирать её. И вот когда все набрали полностью, да, ведро, он думает: ну, пойду-ка я попробую, какая же она. Зачерпнул кружку — раз, а там чистая вода, чистая, сверху бочки до дна. Каждый из селян подумал, что одно ведро чистой воды не повредит бочке крепкой ракии. И все налили воду. То есть по эту сторону телефона человеку плевать, как у тебя дела, и по ту сторону телефона человеку плевать, как у тебя дела.
Вот и получается этот разговор, который угоден бесу. «Как дела? Ага, ну, созвонимся. Ну, давай. Ага, пока. Целую тебя». А бес копыта потирает. Ага! И пошло. Нет жалости у человека, пустословие, осуждение, гнев, раздражение, скверные мысли, скверноприбытчество, мшелоимство. И такой списочек после каждого разговора — раз, в ваш мешочек уложили. А потом на Страшном суде будете широкие глаза, будем делать. Откуда же оно такое? Как же? Как же это? Откуда же оно набралось-то, а? А чего ты в суп положила? Может, что-нибудь хорошее? Может, ты бросила всё, к человеку помчалась помогать?
Может, ты силы какие-то приложила? Вон у нас бабушку привезли вчера. И сидит бабушка. Ну, поднять её некому. У нас нянечки — женщина, бабушка. Вот. Ну, вызвали хлопцев. Хлопцы раз — посадили, завезли. «Да, женщина, давай гроши вынимай». — «Да не надо», — говорят. «Как не надо?» — «Так не надо. Так не надо. Не надо грошей, и всё». Не бывает. «Как не надо?» — «Так не надо, и всё».
Мы отвыкли от того, что существуют человеческие отношения. Как же мы себя уничтожили? До какой степени мы довели своих семей, своих близких, до какого состояния? Что естественно для нас вся бесовская сторона.
Сколько раз мы в разговоре слышали: «Ну, ты же понимаешь, он работает в прокуратуре, там есть где деньги». Мы не знаем, берёт он или нет, но он работает в прокуратуре. Мы всё знаем. Или Лена, что Лена, на «Лексусе» ездит. Ну, у неё муж там в налоговой. Мы всё знаем.
Сколько таких людей проходило ко мне на исповедь. Сколько людей просили только об одном: «Батюшка, я хочу жить». Вот я попал на разговор, это для меня была такая, знаковый момент, миллионеров. Честное слово, самые настоящие, калиброванные. По виду так не скажешь, но миллионер. Точно знаю — миллионер. Один хозяин двух, хозяин двух баров, один хозяин, там, пяти или шести заводов. Ну, неважно, там, я не подсчитывал, ну, так, примерно. Он говорит: «Есть идея, Вася», там, Петя, один его. «Значит, ставим завод ЖБИ, значит, берег, там вода дармовая, песок дармовой, гоним бетон, получаем прибыль».
Тот ему так подумал, говорит: «А зачем?» — «Как зачем? Ты что, — говорит, — как, — как он сказал, — бабульки, — говорит, — бабульки, — говорит, — да, бабло», — говорит. А тот так сидит, чай пьёт, а потом поднимает, а у него, знаете, полные вот два озера слёз. Он говорит: «А зачем, Вася, ещё ведро денег? У меня весь подвал дома забит, крысы жрут. Зачем мне ещё ящик денег? Я хочу свою дочь назад. Мой сын общается, когда у него деньги заканчиваются. Я хочу жену свою, которая, с которой мы восемь лет спим в разных. Я хочу назад жизнь, а у меня её нету, потому что я сижу, значит, и смотрю: а он меня любит?
Он меня любит или мои деньги? И это меня убивает. Я не живу. Да, я могу купить всё, что угодно. Я могу развернуться и поехать в Швейцарию на своём самолёте. А жизни у меня нету». Ну, сколько ты можешь сожрать, выпить, надеть, напялить на себя, кольца, я не знаю, золото повесить. Дальше что? Мы с вами по своему голодранству, я не знаю, может, есть у нас миллионеры?
Мы должны государству два миллиона гривен, да? Вот. Он, знаете, вот я когда вот я с ним общался, он говорит: «Знаешь, вы по голодранству, вы думаете: вот мне бы сейчас чего-то, я бы. Ну, хорошо, вот у меня свой самолёт, у меня своя яхта. Я облазил мир вот так вот, вот со всех сторон. Я летал, где хотел. Я плавал, где хотел. Я ловил, ел, спал с кем хотел, что хотел. Всё. Дальше что? Мне пятьдесят восемь лет, а я хочу покончить жизнь самоубийством, потому что у меня нету ничего, кроме кучи нарезанных зелёных бумажек, которые жрут крысы».
Кто-нибудь из нас подумал об этом? Нет, мы знаем: мы богатые. Богатые тоже плачут. Ну да. И бедные плачут, и богатые. Когда-то моя прабабка сказала следующую фразу: «Все плачут. У кого-то хлеба нет, у кого-то бриллианты мелкие. Все плачут». Но есть ещё третья часть. Есть ещё мы с вами.
То есть слёзы о своих грехах. Не о хлебе, не о бриллиантах — о своих грехах. Да, да. Нет, нет, и от лукавого. Третья ипостась — раскаяние. Ну, на самом деле человек спрашивает, говорит: «А сколько ж можно каяться? Сколько ж можно?» Ну, как вот мы в Иерусалим поехали, а поехал мирянин один. Ну, ходит, представляете, всё судно — священство, духовенство. Он ходит. Ну, там мы на палубе молимся, да? Он так, а я сзади. Он так тихонечко в бар подходит. «Водка есть?» — «Нету». [Есть, так духовному]. Он говорит: «А вино?» — «Нету».
«А коньяк?» — «Нету, ничего нету, сок есть». Тот говорит: «С ума сойти. А что же я здесь буду делать? Они, — говорит, — полоумные все. Посмотрите на них. Всю жизнь молиться, всю жизнь каяться». И прицепился он до одной женщины. Такая благочестивая женщина. Он ей говорит: «Так вы сначала согрешите, а потом будете в этом каяться». Она, женщина молодец, ответила так, что человек полрейса ходил, думал. Она говорит: «Хорошо». Пошла куда-то, приходит с ножом. Видно, на кухне стояла, приходит с ножом, говорит: «Я хочу согрешить». Он говорит: «Молодец, — говорит, — давай». Она говорит: «У меня есть большое желание прирезать тебя».
Он говорит: «Вы что, с ума сошли? Вы что делаете?» Говорит: «Как? Я согрешить хочу. Я хочу согрешить. Я вот, знаете, всю жизнь мечтала [мужиков. Мужики, рады], вот я хочу вас убить». И ножом этим машет. Он говорит: «Товарищи, спасите, помогите». Она говорит: «Подожди, ты же сам сказал: сначала согреши, потом кайся». Говорит: «Я тебя убью и буду каяться». Он говорит: «А можно кого-то другого?»
Вот, вот выход. Как человек воспринимает веру? Вот к нам приходят люди. Это те самые захожане. Есть прихожане, есть захожане, есть там ещё много мимохожане, просто хожане, на Пасху хожане, там за яблоками хожане. Там мне, пономари мне показывали, там вот такой список. Так вот, приходит он, говорит: «Я веру… я верующий человек». Значит, залетает человек, там, с перерыва или после работы, или там минутка есть. Залетает, свечей взял. Тык-дык-дык-дык. О, всё, пошёл. О, побежал. Всё, вера закончена.
Я говорю человеку: «Можно вас на минутку?» Он говорит: «Что вы хотели?» Я говорю: «А когда вы будете исповедоваться?» Ну, просто к человеку так подошёл. Я ж вижу, что каждый день там стоит. Когда вы будете исповедоваться? Говорит: «Чего? Я исповедоваться буду, о грехах своих каяться? Ой, слушайте, какие грехи? У меня уже ничего нет. Ни грехов, ничего нету». А это удобно. Посмотрите, как просто: свечек понатыкал, а потом есть… а ещё знаете, кто есть? Есть ходоки, ходоки. Вот сходит такой ходок к бабке или к дедке, или к какому-то, да?
И она ему даёт вот такой вот, вот мне приносили вот такой вот, я… метр. [К кому на зов]. И она, значит, вот: «Мне сказали в семи монастырях в один день подать сорокоусты». И он, высунув язык, говорит: «А вот зачем?» Она говорит: «Ну как? Сказали. Ну, сказали». Я говорю: «Ну кто сказал?» — «Ну, вот одна моя знакомая». Я говорю: «Бабка?» — «Ну, бабка». Я говорю: «Знаете, мы, наверное, не будем молиться». — «Как так? Я двадцать гривен заплатил». Я говорю: «Матушка, дайте, пожалуйста, двадцать гривен. Мы не будем молиться.
Вот она сказала, она пусть и молится, а я здесь для этого. Нет, мы не будем молиться». Человек вот так как-то, говорит: «Не понял, как это? Как это? А что же мне делать?» Вот теперь садись, рассказывай, будем думать. Да, да, нет, нет. А что следует из этого? А что в семьях наших?
Мы христиане. Ну, правда, и мы слушаем, [что в святые вышло]. Какие тут посты? «А ну, пожарь нам мясо. Мы тут собираемся, там ты что-то съешь, как ты там. Ну, постись там, а мы не будем». Но и мы, извините меня, неадекватны своему званию — христианки или христианина. Святые отцы вот как пишут: спрашивает один у своего отца: «Батюшка, как же мне быть? Моя жена не верит». И он ему говорит: «Образом своей жизни привлеки её в христианство». Ой, мама, а это трудно. Легче ж человеку брошюрочку дать, книжечку: на, читай, всё, иди там, читай, почитай и потом приходи.
А человеку брошюрочка не нужна. Человеку видеть надо. Человек смотрит на нас, говорит: «Это вот это христианство? Не-не-не. Я лучше к баптистам пойду. Там хоть не пьют. Это что? Вот это вот? Вот ты христианка, да? Это ты в храм ходишь? А что ж ты? Вот сколько ходишь, там, полгода, год, и ни на йоту не изменилась».
Муж с женой ко мне пришли разводиться. Развод, всё. «Не хочу я видеть». [Я её замучил. Ты себе столько не хочешь.] Она говорит: «Хочу». Я говорю: «Значит, он ви… всё. Она виновата?» Она говорит: «Он виноват». Я говорю: «Значит, подходишь к нему, вот, и просишь прощения». Она говорит: «За что?» Я говорю: «Ну как? За грехи». — «А какие грехи?» Ну, начали перечислять. И то, то, то. Она думала, думала, думала, думала. «Ладно, — говорит, — я подумаю». Звонит он мне, говорит: «Батюшка, — говорит, — у меня жена с ума сошла». Я говорю: «Почему?»
«Она, — говорит, — у меня прощения попросила. Я ей, — говорит, — эту, неотложку вызвал. Ну как? Всё. Больная она, что ли, или что?» Я: «Почему больная? Это естественно — попросить прощения». Вот вы думаете, двадцать лет не просила. Опять, посмотрите, до чего мы себя довели. Попросить прощения. Я помню, когда в моём дворе, где я жил, не закрывались двери. Зачем? Я помню, когда люди просили друг у друга стакан риса, полбуханки хлеба. Это было естественно, как, ну, как «добрый вечер».
Я помню, когда одна соседка забегала во двор во взволнованном состоянии, кричала: «Лена, бегом, Лена, там дают гречку, Лена!» И та хватала там сумки, и все бежали, там покупали гречку. Гречка дефицитная, не то что сейчас, была, а дефицитная. А почему? А потому что вот здесь у людей была война, вот здесь у людей было горе. Люди знали, что такое горе. И по сравнению с этим всё остальное меркло, стало ерундой. К чему горе? Мы забыли, что такое горе. Мы хотим, чтобы Господь нам напомнил? Он может напомнить. Посмотрите, во что ввергли всех нас.
Я провёл социологический опрос, честное слово. Вот, ну, э, не пугайтесь этого слова. Это значит просто спросил десять людей. Так вот, из десяти людей, просто вот прихожане мои, просто вот так спрашивал. Из десяти людей восемь взяли кредит. Из тех восьми, которые взяли кредиты, шестерым нечем платить.
Я просто спрашивал людей. Вы можете тоже такой опрос провести. Посмотрите, в какую кабалу мы себя сами загнали. А стандартная бесовская программа, посмотрите. «Кто? Я виноват? Я предложил. А подписывал ты сам, пил ты сам, кололся ты сам. Я просто предложил». Как же выходить из этой ситуации? На самом деле вот это «да-да, нет-нет» — это очень тяжёлая ситуация. Для этого придётся говорить правду. Что очень нелицеприятно. Для этого при… надо перестать врать.
Представьте себе, на работе шефу пару ласковых или сотруднице, которая там уже допекла весь коллектив. Для этого нужно научиться отказываться от греха. Да. «Да, я вижу, мясо прекрасно приготовлено, но сегодня пятница, и я не буду мясо есть. Стол исключительный, я всё прекрасно понимаю, но я не могу. Нельзя. Нет». А почему? Почему это так важно? Почему Господь даже два раза повторяет: да — да, а нет — нет? Потому что только тот человек двигается к Богу, который научится говорить «нет» своим страстям. Только тот человек [сдаёт] микроскопические шажочки, но двигается, когда научится говорить «нет» своему бесу.
Я не буду, я не хочу. Это мой выбор, это моё отношение к этому всему. «Слушай, давай, вот мы будем там на-на», ну, уже как мне один человек говорит: «Слушай, ну, не цепляйся ты за этот стол. Ну, съешь ты уже это самое.
А то поссоримся». Я говорю: «Знаете, если я начну участвовать в этих делах, я могу поссориться с Богом, а это для меня больше и более опасно». Сделаем наконец-то выбор, православные, наконец-то определимся, где мы — да или нет. Ведь дело же ведь не в том, едим мы мясо или не едим. Почему Господь запретил есть яблоки? Вот мне приходит прихожанин, говорит: «Батюшка, ну что, он ананасы не мог запретить? Ну почему он яблоки именно запретил? Ну в чём, вот почему, почему их яблоки?» Дело не в яблоках. Дело всё в том, что Господь сказал: нет.
Вы знаете, я всегда, вот человек меня спрашивает, говорит: «Как это вот нет?» Я ему привожу пример. Знаете, была такая книжка «Том Сойер и Гекльберри Финн». Ну, Марка Твена все читали. Так вот, Гекльберри Финн, он поступил в скауты. Это пионерская организация. И в скаутах запрещено было курить и ругаться матом. Гекльберри Финн не курил и не ругался матом, но как только это запретили, ему сразу захотелось курить и ругаться матом. Или Том Сойер. Или Том Сойер, я уже… это, это нюансы. Представьте себе, что в Великом посту нельзя есть ананасы.
И бес тут же под-под-подсунет вам запах ананасов, аромат ананасов, арома… аромат нарезанный, аромат запечённый, там и ананас какой. Тут же, мгновенно. Ведь дело не в том, что нельзя, а дело в том, как вы это «нельзя» исполняете. Не буду. И хоть вы [гоппе станьте], не буду, потому что вот это «нельзя» — это тот самый костяк, тот самый стержень, та самая арматура, на которой держится наша душа. Начни соглашаться со своим бесом, и он начинает трескаться, лопаться, крошиться, и наша душа оказывается в луже.
Казалось бы, ну что здесь такого? Бес нам подсовывает: грешно не то, что в рот, а то, что изо рта. Мол, значит, ничего страшного, а мы потом покаемся, ля-ля-ля, там что-то придумаем, да, отговорки. Ну, казалось бы, ну, действительно, ну что страшного? Пошли мы [клены] на свадьбе, ну съели там кусочек мяса. Ну что, мы помрём от этого, что ли? Или по-пошли мы там, допустим, там куда-то в Великом посту на какой-нибудь КВН, там [прожали], понимаете? Ну что мы, Бога прогневили? Ну что, казалось бы. Там трещину дало, там трещину дало, там трещину дало.
И наступает момент, когда вокруг нас бесы. Очень страшный момент. Ангел-хранитель стоит вдалеке. И бесы диктуют нам, как жить. Наши дети начинают пить, колоться, семьи рушатся, катастрофа в домах. И семь сорокоустов по восьми монастырям не помогут.
И кто виноват в этом? Мы. Потому что слово «нет» у нас употребляется, извините меня, только в бытовых нуждах, а в духовных мы эту Божью заповедь — «да, да, а нет, нет. [А что перед этой, той, той лукавой?]» — забыли. Вернее, не то чтобы забыли, мы все её помним, но она очень уж неудобная, она очень уж нам жить мешает. «Посмотри, какая курочка с корочкой. Я для тебя специально готовила». Ангел-хранитель говорит: «[Ну, хоть же]». А бес говорит: «Да на». Ангел-хранитель говорит: «Ну, нельзя».
Бес говорит: «Да ну что нельзя? Один раз живём, бери от жизни всё». Эгей! И понеслась душа наша. И наступает опять же момент, когда мы не знаем, что делать дальше и куда двигаться. Всё, привет! Приплыли. Почему мой сын пьёт? Почему мой муж колется? Почему у нас счастья нет? Почему в доме пусто? Как это почему? А потому что тебя нету. То есть ты ходишь, двигаешься, ты просто похожий на себя человек, а тебя нету. Видели песочные часы, да, вот такие? Да. Вот это душа, это тело. И одно без другого не живёт, не живёт, понимаете?
Разбилось тело — умерла душа, разбилась душа — умерло тело. Что же делать? Ну что делать нам? Ответ очень простой и одновременно очень сложный — жить. А детей? Что Господь сказал: «Не запрещайте детям приходить ко Мне». Ребёнок не задаёт вопросов. Вспомните, что сказано, ну-ка, давайте, вспомните о любви по апостолу. Ну? Любовь, долготерпение. Любовь, любовь, любовь, любовь всё простит, любовь долготерпит, любовь всё покрывает. Любовь. Терпит. А мы разучились любить кого-либо, кроме себя. Когда глаза наши озаряются: «А, — говорит, — смотри, какую рыбу достал. А? Посмотри, какое мясо купил. Посмотри, какой шкаф приобрёл.
Посмотри, какую я сетку на дачу стырил на складе. Посмотри, что я украл. Посмотри, что я добыл. Посмотри, посмотри, посмотри». А представьте себе вот разговор такой. Приходит вот в такой коллектив человек, говорит, православный или там: «Ребята, я был вчера на причастии, такая благодать была, мы так молились все».
Что такое? Не вписывается в шкафы с мясом, не вписывается, нету его. А что же делать? А вот ребёнку глубоко всё равно. Ребёнок приходит к вам и с распахнутыми глазами говорит о том, как он видел Боженьку. Ребёнок приходит и говорит, какую он птичку видел. Ребёнок не задаёт вопросов. Любовь — ребёнок всех любит. Ребёнок всё прощает. Ребёнок всё покроет, потому что ребёнок есть любовь, есть чистота. То же самое у нас. Это не так сложно. Говорите правду, ни на кого не злитесь, всем прощайте.
Почитайте всех лучше себя. Не злобствуйте, не гневайтесь, не раздражайтесь, не осуждайте. Рецепт очень простой и очень сложный. Удачи. Спаси Господи.