Дешевеют слова

Как это влияет на... Так, так, так, подожди. А, наше отношение к близким, к родным или любимым, ну, у кого какая ситуация. А вроде бы как бы, да, вот с одной стороны... Прикольно. Мы как бы взрослые люди. Наденька, я здесь, не меня снимай, [чай]. Вот вроде бы как мы взрослые люди, и мы начинаем своим близким это доказывать. Алло, мне уже, как Мэрилин Монро говорила, да, двадцать пять лет, [семьдесят лет, не задумывался], да? Но что наши близкие делают?

Двадцать пять лет. То есть серьезный разговор. Или, вот, наоборот, мы своим детям начинаем говорить: «Слушай, что, чему ты меня учишь? Что я, ребеночек? Надо вот так, вот так, вот так сделать». То есть, а, вот эта диктатура наша, как я сказал, как надо сделать, она ведет нас к, э, вот этому эгоцентризму, гордыне, достаточно тяжелой для лечения, потому что со временем мы перестаем замечать, что рядом с нами люди. Почему Петр I писал в своем указе? Указ, когда он назначал воевод, — раньше же не было вот мэров, губернаторов, были воеводы.

И он написал, значит, на жалобу одного из воевод он написал следующее: «А купцам выбирать среди себя того им любо бурмистра». Бурмистра, то есть это как? Мэр. Не, области. Губернатор. Бурмистра. «Но бурмистру быть не более трех лет, дабы пути воровские нашедши, потерять их сразу же. И власть воспринимать не как заработок, а как данную от Бога». А? Работу. Не как приработок. То есть тебе власть дали не для того, чтобы ты над людьми издевался, а для того, чтобы ты их жизнь улучшил. Сейчас возьми в любой кабинет зайди этих, как они, власть предержащие, да?

Попробуй им объяснить. Не будут представляться. «[Вы прийти] кто будете? Сидорова? И что вы от меня хотите, Сидорова?» То есть, э... Это одна из разновидностей власти. Ну, власть домашняя, так вот можем ее и запомнить, да? Как власть домашняя.

[Воркуют, обтягивают.] Чайник [выпивают] с открытой крышкой, пытаются закрыть крышку, он отключается. А потом надо десять раз жать, чтобы он включился. Колдовала. Аналогично. Здесь был мужчина, и он [крыть чайником]. У нас на улице была яма. Да. Ее пытались заделать. ЖЭК говорил о том, что он здесь ни при чем. Дорожстрой говорил о том, что это власть ЖЭКа. Люди ломали ноги, били машины, спотыкались, падали, и ничего нельзя было поправить до тех пор, пока директор ЖЭКа не разбил свою Тойоту. Ее заделали к вечеру. Почему к вечеру? Потому что я стоял и [ходьбой] издевался.

[Не, я не выйду, я в ноги уйду. В ноги. Годы же.] Я вот так: «Господи, да, Тойоточку разбили, слава Богу, отделались. Да. А так можно и ножки переломать, да? Детки есть у вас?» — «Есть». — «[Давно приедете] за все заплатить. Вот сосед однажды убил машину, теперь вы разбили. Сосед поломал ногу, теперь ваша очередь. Вот за все заплатить. А как вы хотели? А как вы? А это не грешно?» — «Я не знаю, что это грех». Понимаете, до каждого человека можно докричаться. Значит, у нас на третьем этаже два [буйплена] решили поставить другой расширительный бачок.

Ну, кто из зрителей знает, это чтоб воздух выходил. И поскольку они с утра уже немножко это, употребляли, они трубу в бачок не вкрутили, а так понаправили, чтобы можно было присоединить туда тепло. Вы представляете, напор четыре атмосферы — это приблизительно, чтобы тепло. А у нас камышовый дом, то есть стена в камыше. Раньше перегородок не было, был камыш. Ну, то есть, знаете. Ну конечно. Вот. Ну туда, сюда. [Вы после увидите, что в этом, Андрей, там все нормально.] Вот. Это вы выразились. У меня нет ни малейшего. Туда, туда.

А, идет этот самый звонок. Мама мне звонит: это нас соседи. Оттуда же, наверное. А тут сдали магазин, только сделали ремонт, подвели вчера. Вчера подвели потолки, все выровняли. Есть такая шпаклевка самовыравнивающаяся. Вот вообще. Выбегает хозяин с ружьем. [Ведь вы его нет там.] Это? По улице. Ну а он [физиком], он не может быстро бежать. Бежит начальник ЖЭКа, за ним [полным] ружьем. Это вот такая вот... Бежит чудак и ка... через каждые пять минут бьет его, так, это самое. А тот бежит: «Что вы меня бьете?» — «Давай, давай!» А там ремонт около десяти тысяч долларов, а там ремонт.

Вот. Вы знаете, эээ, [все та что], и люди, и все, все. [Ремонт был, сейчас, лучше думаю.] А я к чему? А вообще, зачем я вам рассказал? К любой проблеме есть свой рычаг, к любой. И к проблеме вот этой домашней гордыни тоже есть рычаг. Мы привыкли властвовать. Зачастую бывает, ребенок не слушается, да? Вот как происходит, какая у нас схема? Я сказал, да, [на маленьких ребенка]. Либо: «Нет, все, вот не пойдешь, и все». Либо по... ну, заставляем. [Матюха, перестань, мапа.] Вы ко мне обращаетесь? Нет, к моему тоже.

Я третий вариант добавила. [А у меня уж покупаем, такая Сюзанна бралась в воду.] Давай. Матюха. Так вот, ааа, здесь святые отцы говорят: что, ты запретил? Хорошо. Это полдела. Да, именно пол. [Нельзя хвастать, можно хвалить], потому что нет веры без разумного рассуждения, так говорят святые отцы. И вот сейчас вы сейчас ко мне. Угу. Паша. Вот. Мы же [обсуждать], даже если это благо для нашей семьи, даже если это благо для наших подчиненных, даже если это благо, и мы в этом стопроцентно уверены. Почему это вызывает такой конфликт? Почему самый страшный конфликт на Земле — это конфликт между отцами и детьми на Земле?

Почему? Все потому же, дорогие мои, потому что Господь Бог устроил этот мир таким образом, что никто, ни сатана, ни Он не могут чему-то принуждать человеческую душу. Этот мир сделан раз ради нашей свободной воли. В чем фактически заключается конфликт отцов и матерей, или отцов и детей? Да, то есть свобода. С одной стороны, отец знает, куда надо пойти, то есть как надо сделать, как надо привить волю, и говорит сыну: «Ты попадешь по пальцу». Но пока вот до этого момента конфликта нет. Молодой человек, или девушка, или молодой человек говорит: «Нет, я не попаду по пальцу».

Значит, здесь есть два выхода. Выход первый, который все идут. То есть мы болеем за свое чадо, мы болеем за своего близкого и говорим: «Нет, ну, ты еще попадешь по пальцу. Ну, не надо, не бей». В конечном итоге человек делает: «Тум! Ааа!» И попадает по пальцу. Это всегда есть. Здесь нужно выбрать: либо мы пытаемся человека чему-то научить и разрешаем ему попасть по пальцу.

А тут это палец покажут средний. Секундочку, а что, что, что? Это пример я, палец привел. А когда, извините меня: «Ааа, он меня не любит, а я его люблю. Если он меня не полюбит, я [полюблю и поверю]». Вот вы знаете, я, эээ, к чему уперся? Что, эээ, с каждым поколением, то есть более юный возраст, дешевеют слова. Но вот вы знаете, если мы с вами будем разговаривать, и я буду, так сказать, я так, кажется, погрожу вам [небеспеченую зброю], вот, понимаете, я буду делать, ну, отвечать на эти слова более или менее серьезно.

Если это будет делать ваша Лиза, не дай Бог, то, ну: «Мама, я тебя убью». Ну, ну, ну, как бы, да? Ну, никто же не ложится на пол с криком: «Сережа, у меня [хитрый] жилет, он в меня сейчас стрелять будет». Ну, никто же этого не делает. Да, но слова дешевеют с возрастом. [Не то и в чем суть речи.] Виктория Сергеевна, нет, я бы назвал это по-другому. Вы знаете, в чем мы [не превзойдем ни мастерства], ни мы с вами, вообще нигде? Я понимаю. В умении сделать больно. Мы знаем, куда нажать, мы знаем, что сказать.

Мы знаем, как это сделать. В нужный момент мы умеем причинять боль другим. Ведь, извините меня, десять лет, Виктория Сергеевна, десять долгих нескончаемых лет в школе учат русский язык, великий и могучий русский язык. Матные слова нигде не учат. Ты человека в четыре часа разбуди, он тебе все озвучит от А до Я. Дома так разговаривают. Не обязательно. Ко мне привели молодого человека, который при слове «дурак» краснел и был в полуобморочном состоянии. Да. Есть такое понятие в психиатрии, когда человек должен выговорить определенные глупости. Это возраст есть такой, его называют психиатрическим возрастом.

Я его тут, у меня жена одного прихожанина кафе держит. Какая? Ну, такое же самое, коричневое. [Базера.] Я его на десять минут там оставил, он перестал [обморок], сразу стало все нормально. Ну, это четырнадцать, шестнадцать лет, это бывает такая ситуация. Ну, нельзя. [Если она в твоем пути, простите, грубо, хочет], то ее надо обойти. Виктория Сергеевна, а если вы в нее уже встали? Это я, и не надо пере... Секундочку, хорошо. Четырнадцатилетняя девушка, которая никогда с этим не встречалась, и когда ей четырнадцать лет, [погибнет]: «Ты что, дебил? Что, дура?»

И что, еще не повод бросить? [А тут перестанут. А тебе не все равно свободен, волен?] Виктория Сергеевна, это вы можете так ответить, но не в четырнадцать лет. Я всегда так. Человек... Не, Виктория Сергеевна, ну вы и все остальные. Не, ну я не это хочу сказать. Пошел вон! Виктория. Виктория Сергеевна, я надеюсь, вы [слабо] не ко мне относитесь. Нет. Виктория Сергеевна, вы человек сильного характера. Ну, не со мной, не надо, я... Вы человек сильного характера. В девяноста девяти случаях в четырнадцать лет ты не прешь против общества.

Да, это точно. Друг, дру... они же тебе не друзья, как бы это самое. Да, да, да. Я проходила это. Я помню, это было со мной в четырнадцать или пятнадцать, пятнадцать, не, не помню, что-то такое. Когда мне, значит, я помню, приехал, мне говорят: «Слушай, так, мужик». Я говорю: «Кто, я?» — «Да, ты, это, мужик. Пойдем бахнем». Ой. А я, ну, я пьяных на улице видел, но как это происходит, я н-н-не знаю. Я вообще не пьющий человек. А в четырнадцать лет я посещал только три места: церковь, дом и библиотеку.

Все. Включая школу. Я говорю: «Да я как-то...» — «Так ты не мужик». Я говорю: «Я не мужик? Да я такой мужикастый мужик». Он: «Все, пошли». Значит, приходим. У нас был там хлопец один, самый такой взрослый, он высокий был. Он идет, эээ, я... знаете, я помню, что мы сбрасывались по пятьдесят копеек. На пять рублей он купил огромную вот эту классную фаянсовую чашку за три рубля и четыре бутылки. Я не знаю, сколько они стоили. За два рубля можно четыре бутылки чего-то купить. Я помню только чувство гадости. Вот, слушайте, [сколько я спросил].

Мне налили вот эту фиолетовую кружку и говорит: «Мужик, пей». Вина? Я не знаю, что это было. За пятьдесят копеек, наверно. Бормотуха дороже была. Не, не, не. Бормотуха дороже. Это чернила, это чернила были. Вот, значит, я помню, что я его понюхал, и весь мой организм сказал: «Нет». А тут, а тут: «А как, ты не мужик?» Как я? Мужик. Я... У нас эта проблема в общежитии. И я, и я эту чашку выпил.

Двое суток я пугал унитаз своими жуткими криками. Мама с папой вообще ничего не делали, вообще ничего. Они только ржали, ходили. А папа, папа это, папа, значит, он решил, это, контрольный в голову. Папа, значит, значит, я сижу зеленый, синий. Папа, значит, приходит, говорит: «Может, давай по пятьдесят [по бутылочке примет], опохмелиться?» Я там: «Аааа!» Ну и все. То есть, в принципе, вот я помню эту ситуацию, когда мне было не просто тошно и противно, я ве... физически я не... я его туда, оно обратно, я туда, оно обратно. Я проглотить не мог, понимаете?

А против компании как пойдешь? О! Понимаете? Я вот была бы как? Вот. Ну, причем я помню, что, как вам сказать, какое-то время этот стакан вина, эти двое суток его [споили]. Когда опять собирались, и так тот, тот говорит: «Как мы там неделю назад? Дааа, до конца, ооо», как это, «в дрова», значит. «Ооо, да. Ммм, да». То есть какое-то время. А потом мне стало смешно. Это было ровно через полгода. А почему мне стало смешно? Потому что из, как бы сказать, экзотики это у людей превратилось в постоянство. Люди продолжали пить.

Вы знаете, из нашей компании, человек семь нас было, да, вот которые встречались, человека два выжило, я и еще один. Два-три человека. Но это трагедия. [Сейчас бы мне семьдесят.] У всех, у всех дома. Да. Это наши благополучные девяностые годы. Извините меня, их можно назвать благополучными по сравнению с тем, что сейчас творится. Вот я же веду вот «Неупиваемая Чаша». Вы знаете, что алкоголизм и наркомания очень сильно помолодели, очень сильно. Если раньше я... мне отец Петр ко мне направлял человека — привет, Петенька, — и он мне говорит: «Слушай, тут эти синяки, это твой, твой профиль».

Ладно, тогда что, синяки или хухры-мухрыки? Ну, помните, духи, которые пили? Ой. Они их назвали хухры-мухрыки, они мешали это самое. Одеколон. А как оградить тогда человека от этого первого раза? Потому что это же первый раз может быть последним в вашей жизни. Вы понимаете, ситуация какая? Здесь опять же обычная. Вот и первое — дать попробовать. Но самому родителя, потому что... А вы знаете, не просто дать попробовать. Если это будет делать сам родитель, не просто вот: «На, выпей». Нет. Ну, так точно так же можно это подстроить, момент какого-то даже званого ужина, чтобы он пил то, что вы знаете, а не просто [ваши родители не знают].

Вам принесли какую-то еду, которую вы выпили, и потом реанимация, непонятно что с человеком. Здесь надо не просто дать попробовать, здесь человеку объяснить, что это, откуда это берется, к чему оно приводит. То есть сначала вы теорию берете, потом практику. Это первый путь. А путь второй. Опять же молодых людей, поскольку Господь, помните, сказал: «Не противься злому [отечества]». То есть вы как отец можете что угодно объяснять своему ребенку. Плевать на это дело с вашей стороны. Это точно. Не потому, что вы глупый человек или вы не можете объяснить. Нет. [Вы база.]

То есть человек, эээ, не обладающий никаким авторитетом в глазах ребенка. Вот Васька рыжий второго подъезда. О! О! Он с девушкой целовался. О! Вот он что-то в жизни понимает. А что ты понимаешь в жизни? Как, помните, я вам рассказывал на одной проповеди, когда я говорю: «Послушай», — говорю, ну, там, одному ребенку рассказывал, говорю, что там, что ты вот эти самые [подовиг, папец], там, как они целовались. Ну, помните, про [Видора] мне рассказывал? Нет. А он на меня так глянул: «Это что, папа умеет целоваться?»

Наверное, я так предполагаю. Вот. То есть не потому, что если так будет, семь пядей во лбу, может быть, но он будет лоботряс, а ты будешь всегда ниже ватерлинии [живать]. Значит, нет стереотипов воспитания правильных? Нет, стереотипов, естественно, нет. Существует общий принцип. Вот как скелет, да? У нас у всех скелет одинаковый.

Кости, хрящи. Нет, что же, в смысле? Я надеюсь, не внешности? Вы не студент? Парень, вы не студент? Ну, как бы студент. Вечный. Нет, я о чем? Я преподаватель. В общежитии у нас вечером [кто интересуется мною]? Они собираются и пьют. Понятно? И что, и как пьют. [И имели в виду они вот эти вот все речи и меня в них]... Я вам скажу так, Виктория... как мы вышли из этой ситуации. Вот мы с другом, как бы я вообще... На личном примере сказать. Моя дочь была студенткой. Так. И мне даже стыдно и больно говорить.

Я ее посадила однажды и сказала: «Я тебя задавлю, я пойду за тобой следом. Вот так возьму и задавлю». И у меня... она пошла закодировалась. Девять лет я уже не знаю проблем. Виктория Сергеевна, значит, я вам расскажу, как мы... У меня дочка закодировалась. Как мы вышли из этой ситуации. А мы с другом, а... Я боялась, задавила, потом все, вышло. Виктория Сергеевна, значит, мы с другом пошли... Я в монастыре, я знаю, что я умею. Вот мы пошли заниматься спортом. А, не, подождите. [Алаевы.] А, вы поймите, в чем здесь... Вот так.

В чем здесь проблема? В том, что мы более [безотходны], так сказать. [Но ей у нее жить на переезде.] Одно дело, когда ты приходишь к наркологу и нарколог говорит: «Ай-яй-яй». А другое дело, когда наркологу самого ребенка привозят. Тут «ай-яй-яй» уже не проходит. Когда, согласитесь со мной, Виктория Сергеевна... Приходит, значит, нужно... Каким бы сердобольным человеком вы ни были, а я знаю, вы добрый человек. Да. Разница между вашим поломанным пальцем и переломанными ногами у другого человека очень сильная. Мы созданы такими, [Алаевы]. Я вам про себя расскажу, как вот мы из этой ситуации вышли.

Райончик, в котором я вырос... Я еще раз говорю, я научился носить нож раньше, чем научился писать правильно. У моей мамы, я просто принесу как-то на занятия, у моей мамы хранится целый набор ножей, кастетов, вот таких напульсников с вот такими шипами заточенными. Мы это носили не для формы, а чтобы отбиваться. То есть и ножевое свое первое я получил, извините меня, в первых классах школы. Это район. А где вы тогда жили? Мы? А это проспект Ленина. Ну, это центр города. Центр города. Привоз туда, что ли? Нет, сходняк был на проспекте Ленина.

А, ну так. Не мы жили, а сходняк был. Вы добровольно в ней? Конечно, добровольно. А, извините меня. Делали из себя мужчин. Нееет. Зачем вы ходили? Дело не в этом. Я помню, что в мою юность были организации, которые нами занимались, и это было не просто, знаете, вот такое вот: «Вот вам карандаши, рисуй, девчонки». Нет, мы в радиокружок ходили. Сколько было счастья, когда мы собрали свой первый приемник. Мы собирали его года два. Здравствуйте всем. Радио делили потом. Нет, не радио. Это район. Не дай Бог вам попасть через улицу в чужой район попасть.

Или девушке, извините, я не согласен. Вас просто пхнут [шиворот]. Пхнул, ни-ни, не будет разговаривать. И мы с другом пошли на спорт. Вот представьте себе сходняк, человек тридцать, тридцать, постарше нас, посильнее нас. И приходим мы. Ребята занимаются спортом.

А нас как полюбят. «Ну что, [чоп], по пятьдесят [пушим]?» — «Нет, нам [ЦК] запрещает». — «Опа!» Ой-ой-ой, начинают. «Ну чо, — говорит, — этот самый, смотри, у пацана эта, бэтэшка есть». Бэтэ, фигня эта бывает. «Потянешь бэтэшку», — говорит. «Нет, не хочу». — «Опа, опа, здоровенький», — говорит. И мы друг в друге находили поддержку. Мы держались. Когда мы дрались, мы стояли спиной к спине. Постепенно нас пришло один человек, два, три. Мы всех перетянули в этот спорт. Мы все занимались спортом. Мы пить, курить перестали все. Полгода понадобилось для этого. [Виктор Андреевич], а у меня вопрос.

Вот вы начали заниматься спортом, вы начали. А зачем вы продолжали ходить в эту компанию? Понимаешь, что я вам? Любой человек — не ты сейчас, а ты тогда. Вспомни себя. Тебе будет общение. Когда, а, ты самореализуешься, то есть пытаешься стать кем-то, тебе детство обязательно подсунет обманку, пустышку.

Тебе как женщине, мне как мужчине всегда существует обманка, пустышка. Ну, вот как я должен был ответить на вопрос: «Ты что, не мужик?» В пятнадцать лет. Я не мужик. [Я сейчас вам на мужика стою.] Какой я мужик? Вот то же самое женщина. Как женщина реализовывается?

В разные моменты по-разному. [Это не на него не то был. Я вам другого.] Почему я продолжал ходить в эту компанию? Да. Сложно сказать. Ну, во-первых, потому что я там вырос. Я в эту компанию ходил с детства. Это первое. Второе. А, ну, наверное, потому что это были мои товарищи, не друзья, а товарищи. Это разные вещи. И третье, потому что к тем годам у нас все отняли. У нас не было ничего: ни телевизора, а, DVD не было. Было это, помните, такие кассеты, кассеты толстые. У отца на судне.

Ни дома у нас никогда не было ничего. А организаций никаких не было. А, не было продолжения. То есть ты не знал, что делать дальше. Ну, вы же говорили, радиокружок у вас был. Где, где? Потом закрыли, все уничтожили. Ну хорошо, а как работали на тренировке? Так. Там же, там же наверняка были ребята, которые, в общем-то, были, ну, поддерживали ваши устремления. [Кому не с кем бороться не надо было.] Нет, наоборот, всем. Поймите, к тем годам уже такие драки как таковые исчезли. И ножей уже там особо никто не носил.

Уже когда тебе семнадцать, восемнадцать лет, это уже отходит в детство. Вот. Но я вообще был в достаточно благополучной семье. Во-первых, я единственный ребенок в семье. Во-вторых, извините меня, фортепиано с юных лет.

Институты, конкурсы и так далее. Ну, наверное, наверное, я искал, искал какое-то продолжение. Почему? Потому что большинство... человеку всегда сложно быть в большинстве. Большинство этим не занимается. Ну, согласитесь со мной. Нас к тренеру пришло шестьдесят человек, занимались мы всемером. Шестьдесят один был. Семеро, семеро человек. Тогда это был сплоченный, да, тогда это был сплоченный коллектив. Тогда мы просто, ну, скажем так, провоцировали людей: а мы не пьем. Я же вам говорю, вот я в школе у своей дочери старшей, Лиды, я в этом году, может быть, я добью этот самый.

Вот лежит дома у меня этот самый. Они захотели организацию: либо готы, либо эмо. Ну, это вам ничего не говорит, но такие достаточно странные организации. [Дело временное, вода вечная.] Да. Вот я предложил другую организацию. Я вот просто в этом году, может быть, я подумаю опять, потому что в прошлом году мы под самый конец это придумали. Я предложил организацию «Я не ругаюсь матом». Они говорят: «А что здесь прикольного?» Я говорю: «А мы не такие, как все. Вот все ругаются, а мы нет. А мы не будем ругаться матом».

Вот у меня даже, я приду, у меня какие-то таблички им сделал: «Я не ругаюсь матом». Брелочки. Я в этом году думаю опять поднять этот вопрос. Я не ругаюсь матом, я не такой, как все. Я не буду таким, как все. А ведь готы, эмо, они начали точно так же. Это потом уже какая-то музыка готов, картины готов, психология. А начали просто потому, что вылили на себя бутылку черной краски. Там ничего не было. А закончилось все очень печально. Уже начинается [разжевывание] на кладбище, поклонение сатане. Ну, то есть там нехорошие были.

А вы считаете, что все так? Очень может быть. Ну, поймите, все любые организации, которые не скреплены, вот, не скреплены духом... Вот спорт, он скреплен духом. Там надо быть духовно сильным человеком, в спорте. А организации, которые скреплены в виде всего, что касается тела, они всегда приводят как раз к поклонению дьяволу. Они всегда пользуются слабыми. Какой-то психолог, человек, который является там. Люди в каком возрасте попадают туда? В любом абсолютно. Ну, начиная с того возраста, когда человек видит себя. Совершенно верно. То есть тридцатипятилетних готов не существует. Ну вот поэтому.

Ну, так я и говорю, из чего это все состоит. Я тебе объясню почему. Потому что в тридцать пять лет человеку, когда предлагают все это, он говорит: «Чего? Кем? Что надо?» — «Тем, кем ты не был». Да. «Теперь будешь». Да. Вот.

До конца ответить на вопрос, почему я туда ходил, я вряд ли смогу. Но это была жизнь, и ты постоянно пытался себе что-то доказать. Вот как многие люди, они пытаются: я женщина, я вот могу вести хозяйство, я нравлюсь мужчинам. Я не знаю, как это в вашей среде происходит, в женской, да, как вы реализовываете себя. Но согласитесь со мной, что, допустим... Вот между моей матушкой, [вьезда] в семнадцать лет, когда я приходил, она там пекла какой-то пирог, там. Я помню, мне было лет... я ухаживал за матушкой, а я действительно думал, моя матушка простой человек, там, а не так, что меня побаивается.

[Вот бесит, какой-то.] Я живу у бабушки, а мать-то моя, значит, через поселок. Я пришел к ней, говорю: «Моешь посуду?» [Четырехвода], с шампунем, вручную, в каждом сантиметре. Вот ее погладили, выложили так. Мне теща потом говорит: «Она ее часа два вот в этом квадрате выглаживала».

[Там, блядь.] Если бы ты меня попросила тебе рубашку погладить, я бы тебе ничего бы не выглаживал. [На, сука, шиздоба.] Все было бы проще. Мне как мужчине это не интересно. Ей как женщине будущей это было интересно. То есть самореализация требуется постоянно. Ты состоялась как женщина? Тебе это не нужно? Это что? Это вопрос. Ну, я не считаю, что женщина состоится тогда, когда она умеет готовить, убирать. Очень может. Причем, что интересно, ты видишь, вот мы стали заниматься спортом и реализовались в этом. И ребята, слабые ребята, которые кричали о том, что да мы по-пацански посидим, отдохнем, бухнем, они пришли, пошли за нами.

Они оказались слабыми, у них не было своей позиции, своей точки зрения. Так отстаивай свое бухло, дерись до конца за него. Поэтому каждый человек реализуется в разном. А в чем, по твоему мнению, реализация женщины? Ну. Кто-то может ответить на этот вопрос? Будем, будем [лить] в другом ключе. Не, Виктория Сергеевна, попробуйте ответить. Вы у нас этот самый, как он, почти гуру. Ну прямо. В женственности, во-первых. Как это, в женственности? В чем реально...