Если тебе оно не надо, то и никому не надо. Ежедневный труд
Текст проповеди
Кто устал, кто тяжело трудится. Я облегчу ваш-- вашу жизнь. Но тут я хочу обратить ваше внимание на слово «придите». Да? Не я приду к вам, всех посажу в один ковчег, привезу в Царствие Небесное, всем раздам благодать, и вы будете благодарны. А вы должны прийти. Почему так? Неужели Господь Бог столь жесток, что не может прийти к нам сам? Может. Но он должен-- вам же чуть-чуть не без укора говорит: вы должны прийти ко мне, это нам нужно. У нас как получается?
Ну как бы мы были и верующие, и неверующие. Ну как-то очень по-свойски, как-то очень странно. У нас как это происходит? Ты, Господи, сам приди, а я сам. [Я че, я думаю], че ты в церковь не ходишь? Он говорит: так всё нормально. Че хотите? Вот когда плохо будет, тогда приду. Я говорю: подожди, подожди, подожди. Ну как? Минутку, остановись.
Это что, твои дети будут тебя звать, только когда плохо? А остальное, что папа хочет им говорить, им не нужно? Так? Он говорит: а что делать? Ну, пришел сказать, ну, сказать, что вот [стоять вот это вот поклоны, бибикаешь]. То есть у нас и это происходит. Приходит вот это вот [агиостихиене] у нас до тех пор, пока у нас не начинает случаться проблема. Ну, причём она как бы уже годами. Вот в основном здесь масса женщин у нас, да? Вот когда ребенок болеет, мы что делаем? Не знаем, как его лечить.
Там аспирин, понимаешь, не дай Бог, ребенку нельзя парацетамол. Да? Второй день температура не падает. Третий день температура не падает. Четвертый, да? Пятый день температура не падает. Шестой день. Седьмой день.
Восьмой. И человек [спит], о-о! Бежит куда-нибудь. К бабкам. Слушай, я была у такой бабушки, вообще всё вправду, всё сказала, как меня зовут, кто я такая. Идем, она тебе поможет, [в той же самой вот детской одной бабушкиной], которая живет в области, травы лечит, вообще такой верующий. Пойдем к ней, она тоже тебе поможет. Ну, это круг обычный, там бабки, дедки и прочее. Всевозможные лечения всякими приборами там. Ну и что дальше? И вот в конце, когда это всё не помогло, импортное немецкое, финское лекарство, [домытое там до последней капли не вылетело], мы приходим в церковь: а вдруг поможет?
Послушайте, а вам не кажется, что для Бога это обидно? Ну вот представьте себе ваше чадо, ваш ребенок. Слушай, знаешь, у меня такая проблема, там какая-то. Я вот где только не был. Везде, везде, везде, везде. Вот везде походил, везде всё. Да что уж тебе, может, ты мне, мама, поможешь как-нибудь? Я уже не знаю. Я уже как последнее думаю, ну, поможешь, мама, не поможешь, да и ладно. Ну, обидно. Ну, правда, обидно. И что же Господь Бог видит? Видит, как его чадо мечется между безднами. Я вот недавно видел совершенно потрясающая машина, мне очень понравилось, такой джип какой-то большущий, большущий.
Такой буковками написано Hummer, прямо на нем, на нем Hummer. Очень мне понравилось, такая реклама. Что значит «придите ко мне»? Что такое прийти к Богу? Это не ногами в церковь, да? Хотя это иногда очень уместно. Это сознание. Вера в Бога — это половина дела только. То есть я верю тебе, я примиряюсь к тебе. Это только полдела. Полдела. А остальное полдела, то есть это самое, да, это наши дела. Сказать можно всё что угодно, что я верующий, что я хороший, что я добрый. Я всегда в этом плане привожу пример двух соседей.
Два соседа через забор стоят, и он смотрит, а у того, знаете, просто шикарные помидоры. Знаете, вот как это, Микадо, да, Микадо называется. Вот такие вот, он завидует, всё такое смотрит. И у вас, Степан, какие у вас поми-- вообще! А как у вас, у вас так получается? Вы бы не могли один помидорчик дать? Тот ему дал. Ой, а вкус-то как! Ой, вообще! А можно еще один? Сосед знает, дает ему, значит, еще один. Тот говорит: а можно еще один? Тот говорит: давайте я вас научу растить помидоры, и вы у себя будете растить.
Тот говорит: а ну научите меня. Значит так, идете, значит, в такой-то ларек, берете вот такие семена, и [он такие]. Значит, потом семена [стали], значит, в ящик, потом семена в землю, потом плюс пятьдесят дней, потом первый раз взошел, потом росток вырастить в теплице, теплицу водой поливать теплой, потом плюс пятьдесят дней, потом подвязывать, и через три месяца у вас помидоры. Тот так подумал. Нет, знаете, вы мне лучше еще один дайте помидор. Сказать можно всё что угодно. Давайте дождемся помидоров. Где твои помидоры, а? Где плоды твоей жизни? Чего вообще в твоей жизни есть?
Кроме колец на руках, в ушах там еще чего-нибудь. Ну чего в твоей жизни нет? Кто на твоих похоронах плакал? Ну, мама с папой. А еще? Ну, родственники. Ну представляете, как жизнь надо прожить, чтобы мама с папой на похоронах твоих не присутствовали, да? Или когда люди стоят, да, и, а у меня слух музыкальный, и кто-то там справа из толпы говорит: «Слушай, когда этот [хоп] закончится, там же вот, когда же он будет». Ну что ж такое? Ну не понятно, понятно, непонятно. Или мы сейчас по своей глупости, вот здесь стоящие, думаем, что нас этот трамвай объедет, человека переехал, а нас объедет.
Чего в нашей жизни, чего мы сделали, чего можно в нашей жизни описать? Знаете, раньше, раньше, вот когда человек умирал, описывался он всегда, вот, да. Вот умер Иван Иванович Иванов, хозяин двух домов там на какой-то улице, значит, строитель какого-то там детского дома, человек, который [так себя поспел в каком-то], вот. Ну, то есть вот дела, обыкновенные. А у нас что? Вася Иванов оставил после себя тонну отходов. Чего? Ну чего он после себя оставить мог? Вот для того чтобы было чего оставить, надо жить не только телом, но и душой.
А это на самом деле очень тяжело. Вы знаете, ну, как вот по практике, да, злые люди, им легче живется. Ну, более или менее. В лицо он ударит, и укусит, и оскорбит, и наплюет, и жалеть об этом, главное, не будет.
Он говорит: «Так а что?» И есть нюанс, ужас, [вот что этот сон], что это мы с вами, не кто-то там, это мы с вами злые люди, а мы всё пальчиком в кого-то тычем. Это там меня наказали, это вот, вот до той улицы меня обокрали. Это вот там, это мы злые люди, не там злые, это мы злые люди. Один архимандрит говорил: «Злого человека нельзя пускать в рай, он крылья ангелам пообрывает». Потому что злой человек — это человек без тормозов. Человек, который живет телом, доволен тем, что живет телом.
И когда ты ему говоришь: «Ну как же, голубчик мой, ну что ж ты как, как скотина живешь? Ест, спит и размножается. Ну а душа где?» Человек не хочет об этом думать, ему неприятно об этом. Человек пытается оттолкнуть, отряхнуть как бы это всё. Не хочу я, не надо, не тащите меня, [не говорите мне с такими людьми]. Мне не интересно. Вот «придите ко мне, все труждающиеся» — это наш шаг к Господу. Господи, Господи, я хочу жить душой. Вот это «придите ко мне, все труждающиеся». Очень часто люди, приходя к Господу, поступают не как его чада, а как, извините, мытарь.
Ты нам должен, Господи? Да. А ты мне? Да. Сейчас я тебе расскажу. Вот это, вот это, вот это, вот это и вот это. И два раза. Ты мне должен, Господи. Я хочу, чтобы ты мне вот это, то, то там сделал. Мы часто учим об этом, и на проповеди говорим, и на каких-то беседах.
В тот момент, когда мы перестанем что-то просить у Бога, скажем: «Я буду это делать». Через меня это надо просить. Что станет с людьми? Именно об этом говорит Христос. Я успокою вас, я облегчу ваши проблемы, вам будет легче жить, когда вы будете-- То есть ты [звонишь] Господу: мы верим тебе, мы доверяем. Помоги нам. Как, э, есть замечательные слова: «Верю в тебя, Господи, помоги моему неверию». Вот... это был случай. Я рассказывал. Действительно, который произошел в Великой Отечественной войне, когда три человека, их выкидывали они, десантники, и они [висели без одиннадцати тысяч], ну, страшно, понимаете?
И они говорят: а вы что, верующие? И они заспорили, верующие, неверующие. Вот. Ну, зашел разговор, значит, что они спорили, мол, ну и всё. Ну и загорелась лампочка, мол, сейчас будет, да, то есть прыгать, ну, с самолета. Один надел два парашюта и говорит: я, мол, как неверующий, поэтому два надел, один не откроется, второй откроется, я запасаюсь. Второй говорит: знаете, я, значит, верю в Бога. [Ну, он меня и Teresa не спасает], я два не буду, я один парашют надену. Ну, тот снимает свой парашют и говорит: я верю в Бога, я без парашюта.
Тот говорит: ты что, с ума сошел? Он говорит: ну, думаю, ну как? Говорит, ну в смысле, ну, ты больной? Да? Ну как же без самолета, без парашюта ночью будешь прыгать? Ну, в голове-то в порядке? Он говорит: я, говорит, верю в Бога. Ну и действительно, странные два парашюта. Ночью прыгнули они. Вот первый, второй и этот без парашюта. Вот. И уже после войны пилот этого самолета встретился с инструктором и говорит: слушай, а помнишь, трое, один без парашюта прыгал? Тот говорит: как они там? Тот говорит: странная история.
Тот, что два парашюта, там, прыгнул, да? Вот. Они, говорит, оба запутались, говорит, он разбился, говорит, насмерть, насмерть разбился. Тот, что с одним парашютом прыгнул, говорит, парашют раскрылся, всё хорошо, но он, говорит, без ног остался. Но живой, говорит, но без ног. Говорит, а третий, говорит, вот странные дела, ну, который тот, без ног. Вот. А там, говорит, вообще странная история, говорит, он пропал. Он говорит: вот был человек, и нету его. И только, говорит, спустя, говорит, многие годы, говорит, мы узнали, что-- а там гру-- несколько груз сбрасывали, и его ветром занесло в другой самолет.
То есть вы представляете? Вот, ну, они сбросили, и самолет дальше, ну, и его занесло в другой пустой самолет. Вот, вот вам, э, рисунок, такая вот история. И по такой шкале, в принципе, можно определить нашу веру. Ну, конечно, никто без парашюта нас не заставляет прыгать. Мы для этого, простите меня, жиденькие. Уж не обижайтесь на меня. Жиденькие, жиденькие. До без парашюта нам еще как до Луны пешком. Вот. А попробуйте определить свою веру по этой схеме. Ну, кто вам ближе?
Ну, что-то между первым и вторым, да? Вот такое что-то между первым и вторым. То есть так-то мы верующие, ну, так-то, ну, так-то мы верующие. И крестик, ну, вот так-то. Вот. А вот как доходит до парашюта, что-то как-то, да? Может, второй как-то? Не, ну я-то верующий, но такой тоже хочется. Вдруг что-нибудь там странное. Как мне один человек говорит: батюшка, говорит, так, говорит, я хочу, говорит, в Царствие Небесное, говорит, попасть. А что надо сделать, чтобы попасть в Царствие Небесное? Я говорю: ну, вот там заповеди, жизнь правильно провести.
Говорит: не, ну, это понятно. А может, так-то что-то? Какое-нибудь заднее крыльцо есть, и все сидим в Царствии. Я говорю: заднее крыльцо только в аду. Там и сбоку, и там вход свободный, а в Раю тихо, мирно. В Раю так не получится. Для того, чтобы в Рай попасть, надо добрым человеком быть. Ой, это тяжело. Это что? Это с песней, с танцем, да? Это ко всем с улыбкой, с любовью, да? Значит, это что? Это никогда не скандалить, значит, добрым человеком, э, там, э, с тем, с тем, с теми, с этим.
Все оценят. Как мне один раз пришел бандит ко мне, да, уголовник такой. Я в тюрьме [стал] Закон Божий, [а никак он как-то повалился], что-то там. И говорит: а что мне делать дальше? Ну, давай, встань, всё. А он говорит: да, говорит, я, мне, батюшка, ваша философия мне, говорит, не нравится. Люди делятся на две категории: бараны, говорит, и охотники, волки. Вот я, говорит, охотник. А все остальные бараны, говорит. Вот я, говорит, я либо баран буду, либо, говорит, волк. Вы меня в бараны хотите записать, а я, говорит, волком хочу быть.
Я рвать всех хочу. Я хочу всё, всё хочу получить. Я говорю: сынок, ты забыл о третьей категории. Пастух. Ты что, пастух? Что пастух делает, когда волка видит? Ружьишко, шлеп, шлеп, и кузькину мать. Нету волка. Он говорит: ну что вы мне предлагаете? Вот это всё прощать, вот это вот всё. Я не хочу так, я не хочу так. Я хочу, говорит, свое взять. Я говорю: так и замечательно. Не чужое, свое. Свое бери, сынок. Заработай. Да я не умею, я вор, я не умею работать. Что вы мне тут рассказываете?
Ну и начали мы с ним думать, как ему избежать вот этой ситуации. Ну, действительно, ситуация патовая. Человек вор, он уже пять ходок, не за то, не то, там. Туда-сюда, что? Ну я воровать умею, ну я, я, я, говорит, на воле, говорит, три года пробыл, всё свое покинул. Туда-сюда начали думать, спрашивать всё. Говорит, а начальнику ШИЗО делали подарок. Ну, это там начальнику. Две-- татуй, знаете? Я не знаю. Вот. Ну, значит, он говорит: «Мне понравилось». Знаете, [цветком так дует], красиво получается. Ну, устроил я его к знакомым, а те, значит, этим занимаются, вот.
И я его встретил в Голландии несколько лет назад. Не, много уже, так, сколько там? Вот. У него во Франции свой салон, он мастер признанный вот в этом, я извиняюсь, татуй, не знаю, как называется. Вот, вот это вот. Измалевать всё. У него выставки, он говорит, [когда бабашка, говорит, перчатки целыми днями], она говорит, смотрите, у него перчатки, это как наколки. Они же не понимают. У меня в наколках есть, я перчатки всю жизнь. Они говорят: вот великий художник перчатки шьет, а я-- у меня наколки. Обеспеченный человек, вот. И он говорит: «Батюшка, я, — говорит, — [из людей таких звания, как я].
Так мне нравится, — говорит, — такое счастье. Я, — говорит, — когда делаю что-то, испытываю всё, — говорит, — как живой». Я говорю: «Ну а деньги куда?» — говорю, батюшка. Он говорит: «Ну, братве на зону послал, службе, вот, заработную плату отправил». Вот. А потом уже начал говорить, что там вот ребят взял, которые вот здесь вот [на трампе], они там в тюрьму попали, говорит. А я их взял на поруки, залог за них заплатил и воспитываю их там, мастерскую открыл. И вот ребятам помогаю. Вот смотрите, человеку пятьдесят два года, [пять года ему], около двадцати с чем-то лет отсидки.
Задумывается он о своей благородности в двадцать лет. Думаю, я вот так живу. Вот это в семьдесят лет он начал искать свое предназначение. «Придите ко мне все труждающиеся», значит, ищите свой путь, ищите свои помидоры, свои плоды. Человек должен получить помидоры, понимаете? Иначе нету смысла. И каждому по шесть соток нарезали? Нарезали. У кого-то помидоры растут, людям дает, а у кого-то бурьяном всё заросло. Мало что заросло, так все говорят: «Слушай, можно я на твоих шести сотках помидоры выращу?» — «Нет, мои не трогай, мое». — «Так у тебя зарастает».
— «Мое». Вот они, эти сотка, эти сотки. Потрудись, брат, на огороде, потрудись, посади что-нибудь, вырасти. Пусть [на твоих могилах, быть похоронен], кто-то поплачет, кому-то не всё равно, чего с тобой произошло. Пусть кто-то, пусть это будут ближние люди, пожалеют о том, когда ты заболеешь.
Приди к Господу трудами, помощью ближним. Хотя, знаете, часто вот так, ну, мы оглядываемся вокруг себя в жизни. Ну какая помощь ближним? Ну что мы, миллионеры, что ли? Или мы там какие-то особо сейчас уж богатые люди? Нет. Сейчас обстановка настолько тяжелая у людей, ну, как бы сказать, в материальном смысле. И на работах тяжело, и сокращения сумасшедшие идут. Там какое-то вот бюро статистическое посчитало, что на Украине увольняется двадцать пять человек в час. Вот каждые двадцать пять секунд увольняют, ну, вот, не знаю, сколько, каждые двадцать пять, каждый час двадцать пять человек увольняют.
Вот тяжело нам, конечно, да? Но до тех пор, пока мы с вами не начнем что-то отдавать: труды, финансы, внимание, любовь, руки свои, соседке гвоздь [бы сладко] забить, старику помочь в церковь пойти на литургию. Вот пока мы научимся отдавать, ничего, ничего нам не принесет, потому что Господь Бог смотрит на тебя и говорит: «Этому человеку я не нужен, он не хочет идти ко мне. Ему вообще никто не нужен». Человек такой стремится построить коммунизм в отдельно взятой квартире. Ковер у меня есть? Есть. Так. Стенка у меня есть? Есть.
Копеечка под матрацем заложена, завалена? Есть. Что мне еще надо? А вот эта вот вся помощь, вот эта вся, зачем она нужна мне? Вот такой человек, он похож на скотину, на животное. Ты побежал к нему, он говорит: «У меня всё есть». Животинка такая. И знаете, что интересно? Что вот такой человек, может, даже где-то легче живет, чем нам с вами. Действительно легче. Потому что человек-христианин, он же мучится: он обидел — он мучается, он оскорбил — он переживает. Исповедь, причастие, слезы. Жить душой тяжело, утомительно.
Но живя душой, у нас будет четкая уверенность, данная нам Господом, что мы не превратимся в животных, что мы были и останемся людьми. Почему вот сейчас так тяжело нам с вами живется? По-разному. Есть вот там всякие выступают люди, говорят вот так: гнев Божий. Да не может Бог гневаться. Бог есть любовь. Господь никого не наказывает. Господь не гневается ни на кого. Наказываем мы себя сами. А живется нам так вот, я опять, это моя мысль, я вот так смотрю, анализирую, потому что мы забыли, что такое горе. Спросите у старых людей, что творилось после войны?
Ни одна дверь не закрывалась. А когда появились телевизоры, выставляли телевизор для всех, телевизор, все приходили смотреть, всех пускали. И когда кто-то доставал муки и пек печенье, угощал весь двор. В любую дверь можно было постучаться и сказать: помогите! И тебе помогут. Давай, постучи в любую дверь, всегда что-то нового узнаешь. И кто ты, что ты, и куда ты пошел. Сейчас двери закрываются, просто раз, и палкой бьют. Мы забыли, что такое горе. А в горе человек учится отдавать, делиться последним. Прошло время, ветераны поумирали в большинстве, остальные в стареньких домах сидят.
Нам, нам они зачем? Вы никогда не задумывались, почему во всех странах, Грузия, Абхазия, вот восточные страны, так почитают стариков? Старый человек — значит выживший, значит проживший, значит прошедший той дорогой, которой мы только собираемся идти. Да, знаете, немногие ветераны умеют по мобильному телефону говорить, а уж компьютеры редко кто разбирает. Так, может быть, один, там, два. И что, они перестали быть людьми? Или [дурак] стал другого цвета? Или кровь стала не красная? Или когда тебя предают, не так обидно? Или когда, извини меня, тебя ножом ткнули, что, не так больно?
Что поменялось? Ничего не поменялось. Поменялся антураж, декорации поменялись. Теперь, извините, вместо лампового телевизора плоский жили-- жидкокристаллический. Не выговаривается. Ну, вот этот плоский телевизор, то есть. А декорации поменялись. А жизнь человеческая как она мерилась, так и меряется теми же самыми мерилами. Честность, порядочность.
Там ничего не изменилось. Но мы с вами [сильно надежны], что старые люди — люди глупые, они ничего в современной жизни не понимают. У меня вот бабушка была, я вот как сейчас помню, [она в том была], а сейчас живая, здоровая такая. Вот она мне говорит всегда: «Внучек, ты знаешь, если тебя в гости позовут, не соглашайся». Я говорю: «Ба, ну позвали же, чего не соглашаться?» — «Позовут первый раз для приличия, а ты сразу раз и пойдешь в гости. Второй раз позовут, ну, если у вас знакомые какие общие или там это самое, и только третий раз позовут, внучек, ну ладно, иди».
У нее два класса церковно-приходской школы. Войны, войны, убийства. Она хоронила детей, она хоронила внуков, она хоронила своих родителей. Она знала горе, бедность. Один раз-- и ее вот послали вместе с дедом за коровой в тундру. Корова, одна корова в тундре. Приехали туда, там опять обзавелись хозяйством, работали, они такие работящие, оценили, работали. Ну и что? Пришли немцы. Отобрали корову, так те хоть, когда отступали, несли, говорили: «Фрау, распишитесь, что я вам полкоровы назад сдал». Ну, ведомость. Я, говорит, полкоровы мы съели, а полкоровы нам не надо, мы отступаем, мы вам назад сдали.
Фрау, распишитесь мне в ведомости, что я полкоровы назад вернул. Ну, что те отняли корову, что те отняли корову, понимаете? Мы привыкли к тому, что нам сейчас расскажут, как нам жить, поведут за ручку, покажут, в каком направлении думать, куда смотреть, чего нюхать. И мы из этого, что нам предложили, выберем, значит, себе, себе там чего-то. Сами же мы ничего не знаем. Придите ко мне.
Мы все надеемся на святую молитву, волшебную святую воду, таблеточки, зажженные свечи, священных монахов. Как-нибудь идешь, у монаха раз, раз, и всё. И все святые исчезли. Нету таких. Забыли. И молитв святых тоже не существует. И таблеток со святыми водами волшебными нет никаких, так. Хотите избавиться от чего-то, хотите приобрести чего-то — есть труд, ежедневный труд. Если тебе оно не надо, оно никому не надо. Заканчивая наш час, я всё-таки [перейду об участочке] этого мальчика, который вот умер. Мы только начали читать «Неупиваемую Чашу», только-только. Я еще как сейчас помню, у нас [матери], это самое, дьякона у нас были, и так они кричали, и все в испуге [матки] на меня пожаловались: батюшка, отец Андрей, мы не будем читать «Неупиваемую Чашу».
А отец Иона настоял. Он говорит: «Я же благословил читать, почему бы не читать?» Вот [я матка, матка], которой он благословил. Ну она: «Ну что же, читайте, раз отец Иона благословил». Ну вот. И вот, ну, представьте себе, там пять человек на акафисте, как сейчас, пять человек стоите, акафист. И вот ползет мальчик, ползет, не ползет, вот на карачках идет, как малыш ползет, и вот он уже доползает так, к иконе притулился. Мы тогда просто без водосвятия [окружили]. И пришел я, говорю: «Чего?» Он: «Я наркоман». Ну как вам сказать?
Это сейчас наркоманы как фонарные столбы за каждым углом. А [старая команда], чтобы человек сам признался, что он наркоман, это вообще исключение было. Всё, товарищ. И он: «Помогите мне, помогите мне, я умираю». Вот. Ну, они когда пятьдесят качают в вену, тогда там полгода отводится, обрастает вена, жила, и всё.
И мы с ним разработали, как молиться, как он уменьшает дозу, что он будет пить, ну и так далее. И вот каждый раз открывалась дверь, он еще раза два заползал, потом на двух палочках, на костылях, потом на двух палочках, потом на одной. И он, я вам скажу, ну, сейчас вот у него уже третий ребенок должен родиться. Он такой, ну, худенький, видно, что немножко он так вот не то чтобы. Вот. Но человек выжил. А знаете, почему он выжил? Он захотел. «Придите ко мне» — это называется. Он пришел к Богу, приполз, вернее.
Он прийти не мог, он полз. А у нас это как-то принимает такой, знаете, как бы... Не, я-то верю в тебя, Господи, но ты там чего-нибудь сделай, чтобы мне тут было хорошо. А я уж, я уж как-то потом, как. Ты со мной сначала рассчитайся, Господи, а потом я буду тебе верить. Да обязательно, всё. Не получается так, дорогие мои. И вот этот шаг — я иду к тебе, Господи, ползу, иду, ковыляю, там я не знаю, что там, это самое, кто как может. Знаете, не все ходить умеют, а все ползать умеют.
Вот этот вот шаг — я иду к тебе, Господи, — он и есть для нас этот шаг веры. В этом и заключается вера. Ну, дорогие мои...