Надо ничего не бояться
Текст проповеди
У меня был [приказание] здесь, [толкается] со мной. И так как-то странно, [умоляется] всем, я говорю: «Что ты, [голубки мои], смеешься, кажется?» Он говорит: «Понимаете, я даже не знаю, что вам сказать. В общем, мне это, диагноз поставили. В общем, рак у меня». Ну как он, ну что, что уже, понимаете? Ну всё. Причем такой рак, у меня болело там, говорит, доктор говорит: «Полгодика у вас». «Я сначала там выпил, не помогло. Я потом поплакал. Ну что уже сделать? И вот вы знаете, в этот момент, вот когда у меня, значит, вот это, я почувствовал какую-то свободу.
Пошел на работу, вызвал начальника в коридор, негодяя этого, который мою сотрудницу с двумя детьми с работы выгнал. К секретарше приставал, говорит: „Не будешь со мной там, я тебя выгоню“. И так ему, это, значит... Врезал. Да, [по чуханам] дал. Пошел, продал, значит, что у меня было, отдал долги, вот, которые у меня там, знаете, там поднакопились, там поднакопились. Пошел прощения попросил, хотя было стыдно. Значит, [имелся] с женщиной, бросил ее. Пошел, упал на колени, сказал: „Ну вот, [считай, отъел] всё“. Вот. Пошел на могилу к родителям, об... полил слезами [как вох], за то, что мерзавец был последний.
Там курил, понимаете, там, блудил, не слушал их, до смерти их довел. В общем, поделал всё». Я говорю: «Ну а дальше что?» «Ну а дальше — это ошиблись они. Не болен я, — говорит, — ничем». Я говорю: «А в чем проблема-то?» Он говорит: «А как же жить дальше-то?» Вы понимаете, чтобы быть свободным настоящим, нам надо умереть.
Для того, чтобы сделать наши челове... по-человечески, где мы не говорим, там, прыгнуть без парашюта или добыть, под Стаханова, там, десятидневную норму угля за один день. Нет! Наши человеческие поступки свойственны нам. Нам надо быть при смерти. Когда-то, если вы помните фильм, вот, старый, «Мюнхгаузен», так его вот супруга, которую Чурикова играет, или это, сказала, там, в сценарии: «Вам надо убить человека, чтобы понять, что он живой». Вот подумайте, как сказано. Нам надо умереть, чтобы понять, что мы живы. Какой позор! До чего мы с вами дожили?
Чтобы попросить прощения, надо умереть. Чтобы мерзавцу сказать в глаза, что он мерзавец, надо ничего не бояться. Мы с вами погрязли в этих страхах. Хотя, казалось бы, чего нам бояться? Чего? Разве нас, голову нам отрубят? Нет. Разве жизнь нашу перекалечат? Нет. Ну с работы уволят. Ну по ушам мы можем получить. Вот о чем говорит Господь. Эти первые, поборовшие свои страхи. Да, у каждого из нас их много, и многие люди погрязли в своих страхах настолько, что им придумали специальные классификации — фобии. Знаете, вот, агорафобия, пауко... [паукоза], эээ, типа, там, страха.
Их несколько тысяч, оказывается, этих фобий. Я когда начал... Несколько тысяч! Значит, даже есть страх испугаться. Вот я боюсь испугаться, понимаете, даже вот такое есть. И мы иногда живем в этих страхах по десять, по двадцать лет.
Кого муж колотит двадцать лет, у кого жена гуляет, у кого дети на кону. Я был свидетелем, когда, а, ну, случайно так получилось, мы в одном кабинете практически санировали зубы с одним человеком. И он увидел шприц. Ну шприц. И так, значит, вот так зажмурился. Что, надо, знаете, он ему колоть надо зуб. Так зажмурился, отвернулся. А ему врач говорит: «Вы не боитесь?» Он говорит: «Я не боюсь. Я мать потерял. Я этих шприцов видеть не могу. Просто [сам видишь, присаживаю], выворачивает. У меня мать наркоманка, она [с колонки] умерла.
Я мать потерял». И чуть он видит шприц, у него судороги, понимаете? Вот эти судороги у нас в жизни происходят. Но наступает момент, когда дальше вот так жить невозможно. Невозможно больше, кислорода не хватает. Страх — это чувство, которое вызывает бесов. Мне психологи говорили, что если капнуть в воду каплю, акула в семь километров чувствует каплю крови. Понимаете, в семь километров! Бес на другом конце света вас, запах вашего страха чувствует. «Пойдем, там наше мясо, там наша туша, пойдем». И тогда сатана спускает на вас две свои цепные собаки, которые уничтожают вас.
Как тля уничтожает ткань, как ржавчина уничтожает любой самый крепкий металл, — отчаяние и уныние. И эти две цепные собаки ада грызут вас и сгрызают вас изнутри так, что вы превращаетесь в китайский сыр — пустой изнутри. И вот вы говорите: «Господи, что же мне делать?» Вспомните этого человека, [страхов]. Вспомните человека, которому довелось пожить два дня свободным.
Каждому из нас сейчас вот так, где бы мы ни были, хочется пожить так свободно. Каждому из нас есть кому что сказать, у кого попросить прощения и перед кем на колени встать. Каждому. Не надо ждать смертельной болезни. Сделайте этот шаг. Тот, да, как нам говорит Господь, претерпевший, поборовший своего беса, тот спасется, тот будет спасен. Легко ли это? Думаю, нет.
Быстро ли это? Тоже нет. Я даже не знаю, у нас у каждого настолько эти кровоточащие раны от этих страхов, и каждому из нас приходится, ну... У меня была женщина одна, у нее было зубное протезирование, она себя привязывала к стулу, чтобы побороть. Ну, зубное протезирование, ну ладно. Но я знаю, что будет с вами дальше. Причем знаю это настолько точно и ясно, насколько вообще можно знать, будет жить человек или нет. В вашей душе произойдут критичные перемены. В тот момент, когда вы, зажмуривши глаза, скрипнув зубами, пойдете по пути Господа, то есть без страха.
А без страха — это что значит? С верой в Господа. Потому что там, где вера, там страха нет. Ну ты либо боишься, либо ты веришь в Господа. Я всегда у людей спрашиваю, знаете, я вижу такие ниточки красные, когда там человек руку ударил. Я говорю: «Зачем?» Человек: «Я руку ударил». «Тогда снимай крест». Он говорит: «Зачем?» Я говорю: «Либо ты кресту веришь, либо веревочке. Ну и то, и то нельзя». Ну, он говорит: «Я кресту». «Снимай веревку». «Так у меня рука болит». «Снимай крест». То есть надо что-то выбрать. И вот когда вы пойдете, пойдете по пути веры без страха, не побежите, вы пойдете, потому что это тяжело, по этой дороге не бегают.
Вот то, что вас окружает, мир Божий, предстанет перед вами совершенно в другом свете. Каждый раз, открывая глаза утром, вы будете радоваться новому дню. Каждый раз, видя какого-либо человека, вы будете счастливы, вы будете любить его. Мы сейчас говорим об этом, как о каком-то необыкновенном чуде — любить незнакомого человека. Дорогие мои, да это норма, естественное состояние человека. Это мы уже его превратили во что-то из ряда вон выходящее. Это мы из наших чувств сделали, извините меня, бордель.
А любить друг друга — это норма. Что говорит Господь? «По тому, как вы будете любить друг друга, поймут, что вы Мои ученики», то есть христиане. Как удивительно, вернувшись глазами в ту самую маршрутку, увидеть христианина, который тебе [по самые базуки пхает] матом.
И ты ему говоришь: «Брат, брат, ты же мне брат, ты же христианин, ты же крест на себе носишь». Надо отойти, да? Отойти точно. Так просто вера ниоткуда не возьмется. Знаете, вот, ну, может быть, при церковях вот эти все [подводья, когда костры разводили без присмотра], ну, по-всякому сейчас, я не осуждаю. Сейчас вот нужна искра, чтобы ты примирился со своим братом, нужна твоя искра, не его, твоя. Именно этим и отличается христианин от человека неверующего. Неверующий встанет руки в боки и скажет: «А почему? Почему я должен первый просить прощения?
Пусть он просит. Почему я должен уступить место? Пусть он уступит. Почему я должен быть добрее и лучше? Пусть он будет добрее и лучше». А христианин скажет: «Да, брат, прости меня, я виноват. Что мне сделать, чтоб у нас была любовь и мир?» Именно этим христианин и отличается от человека злого, хотя злому человеку живется на земле легче, чем христианину. А как мы часто слышим? Классическое [восставание] — это какое? От родственников у нас первое, да? Когда мы в церковь начинаем ходить или еще что-нибудь там. «Ой, еще верующий! Как же ты можешь себе позволить?
Верующий! Что, бабка, с ума сошла? Совсем двинулась, по церквям мотаешься, еще в монашки запишись». Ну, не суть, как бы что. Понимаете, людям кажется так: если человек в церковь ходит, у него не всё в порядке. Почему? Вот представьте себе, жили вы, жили. Ну не то что нельзя сказать, что мы плохо там, уже такие совсем убийцы, да? Ну, жили без Бога. И вот происходит что-то удивительное: человек идет в церковь. Вот я один... супруг рассказывают: «Вот была моя жена. Вот я ей скажу, там, приготовь мне то, она приготовит.
Скажу, так оденься, она оденется. Вот, скажи, скажу, там, еще там куда-то поедем. Вон она слушается меня всё. И вдруг что-то произошло. Иконы какие-то появились. Ну, думаю, ладно, пусть стоят. Вода святая, она что-то какой-то хлеб ест с водой. Думаю, ну мало ли, пусть ест. Тут она: нет, нет! Где мое мясо? Нет! Вот. Что ты мне несешь? Где мое мя...? Нельзя. Человек, давай там, значит, послушаем. Нельзя. Вот там нельзя, надо в храме, петь нельзя. То нельзя». Человек, понимаете, бывший в подчинении, вот так вдруг подчиняется кому-то, Богу. И обычная ревность.
Как это так? Почему ты меня не слушаешься? Почему мне не подчиняешься? Ты мое! Нет, я Божий, я не твой. И вот на этом и оно начинается, этот конфликт с нашими близкими. Это надо просто перетерпеть. Но опять, мы христиане, и с нас спрос в два раза больше. Поэтому перетерпеть нам — не просто перемолчать, оскорбительно там отозвавшись от человека. Нет, а перетерпеть таким образом, так вести себя, чтоб человек через это сказал: «Слушай, это просто другой человек. Слушай, пойдем и мы эту церковь посмотрим, что там такое делают. Если человек [два раза] перестал курить, пить, всё изменилось, просто поменялся.
Его вообще не узнать. Ну, пойдем и мы посмотрим, может, что-нибудь там такое происходит удивительное». Вот как перетерпеть нам. Чтоб примером своей жизни показать человеку красоту веры, а это намного труднее, чем бла-бла-бла. «Иди в церковь, там будет хорошо». «Не пойду». «Почему?» «Не пойду». Потому что за языком никто не идет. Идут за образом жизни, за своими делами идут. Сказать о том, что ты хочешь бросить курить, может любой. Брось и всё, брось так, чтоб человек, видя тебя, сказал: «Ну если уж в церкви такое происходит, и мы пойдем». Хочется выпить?
А ты христианин, ты уже не сам за себя в ответе. За тобой люди смотрят. Ты представитель святой матери Церкви, ты не можешь струсить, ты не можешь сбежать, права не имеешь. Да, тяжело. Да, проблемно, а не можешь, потому что сбежишь ты — они скажут: всё понятно, всё, мы всё поняли, и мы можем. Есть такие, которые в церковь ходят, мол, и мы можем. Пришли как-то ко мне работяги, я тогда дом строил. Ну, и там они штукатурят, говорят: «Батюшка, давайте левую проводку заведем, никто не догадается. Мы там специальный кабель положим, не найдут».
Я говорю: «Не хочу». Они как пристали, говорят: «Ну, мы, — говорят, — недорого возьмем. Давай!» Я говорю: «Не хочу». «Да ну что ты, ты будешь, ну, чуть ли не в половину экономить. Никто не найдет, [мы участок]». Я говорю: «Если это станет известно, а это станет известно, что люди скажут? Если он может себе позволить, то нам сам Бог велел. Он провел один кабель, мы два проведем, еще и воду подключим бесплатно». Вот так на нас как христиан смотрят, не имеем права струсить, не имеем права показать свою слабость. Мы живем в том же самом мире.
Нам так же хочется курочки, хочется, хочется. Не надо врать, хочется. Особенно когда там люди, которые особенно на дни рождения. Это ж мука какая, как Великий пост на дни рождения, свадьбы какие-то. И отказать тоже нельзя. Не, ну можно отказаться, но у меня люди с села приезжают, говорят: «Батюшка, если мы не пойдем, всё, всё». То есть это смертельная вражда. Или поминки: кто-то помер — придите помянуть. Пост и пост такой вот. И ну куда его? Хочется. Сидишь, смотришь на вот это всё. А они на тебя. Вернее, не они, а их свидетельство.
Вот, сейчас есть. Мы так же искушаемы, как и все. Вы знаете, были... В Риме, в Риме, когда было разрешено христианство, тогда старались во главе легиона ставить христианина. Потому что христианин не боялся ничего. Вы себе представляете, вот нас сейчас, нормальных людей, вспомните [Кома Гэдэш]. Прийти и самому положить голову на плаху за Христа.
Ну, чисто теоретически может быть. И вот один человек, один человек, это было в Италии, вот, значит, устроил такой эксперимент. Он жил в монастыре, где все братья говорили о том, что они глубоко верующие. Он говорит: «Хорошо, давайте проверим, верим мы в Бога или мы так, [отделка]». Вот, понатащил этой самой...
крови, там животное какое-то забили, плаху, топор такой. Заходит брат, он говорит: «Пиши бумагу, под... под... подписывай, что претензий ко мне иметь не будешь». Тот подписывает. «Ну, помолись, ложи голову на плаху». Он: «Как, как? Подожди, как на плаху?» Он: «Вот так, ничего. Зато вот ты святым будешь, что ты за Христа пострадал. Давай!»
Так вот, из ста двадцати братьев ни один не положил голову на плаху, даже не подошел к ней. Монахи, пусть католические, но монахи. А мы миряне, у нас дети, которых надо воспитать, внуки, которых наши бестолковые дети [псопу не будут], надо доглядеть. У нас тысяча пятьсот дел. Так если этого мы не можем, давайте Господу принесем что-то меньшее, но принесем. Пусть эта жертва будет — тот шаг от меня, трясущегося от страха, ко мне, который верю в Господа. Без «если», «но», «вдруг», «может быть», без этих [незаметок], верю и всё. А значит, прыгну без парашюта.
Значит, пойду за Ним туда, куда Он скажет. Значит, не буду ничего обсуждать из того, что Он мне будет говорить. Значит, [нет сердца в моем страхе]. Было когда-то. Вот было, да, помнится, страшно было, а теперь нету. Я не боюсь. Я верю. Вот. Ну, будем молиться.