Не верю
Текст проповеди
Как-то пришел ко мне человек. Мы еще не начали акафист, еще не начали. [Что можно уже.] Вот. А пришел ко мне человек, говорит: «Батюшка, у меня проблемы, я наркоман. Помогите мне. Ну, понимаете, — говорит, — у меня есть нюанс один: я не верю, что Бог есть. Вот мне сказали, что вот вы там можете помочь. Вы там куда пальцами пощелкаете, да? Волшебные кнопочки нажмете. А знаете, я не верю, что Бог есть. Иконы, знаете, вот все эти распятия. Ну, это человек мог написать. А вот то, что, может быть, Бог и был, а вот то, что он там и вот помогает, ну я в это не верю».
И я ему привел один из знаменитейших примеров с жирафом. Ну, вот вы жирафа по телевизору видели, да? Вот такое животное с шеей, знаете. А никто вживую не видел, нет? Значит, да, да. Вживую видели. Значит, вот кто не видел, я расскажу. Значит, это очень настолько высокое животное, да, что многие люди под животом вот стоят и не достают головой до живота. Я вот не знаю, сколько там метров, он то ли до двадцати, то ли до пятнадцати. Я не буду говорить, не знаю. Так вот, вы знаете, я вам сейчас расскажу интересную, э, новость.
Нету такого животного, как жираф, не существует и быть не может аж по двум причинам. Первое: если бы такое животное существовало, вы себе представляете, какое у него было бы артериальное давление? Его бы разорвало бы, все сосуды уничтожило бы. Кровь не может подниматься сквозь сердце, чтобы кровь поднялась на двенадцать метров. И вторая причина: это животное настолько оно медлительно, что давно бы их всех [тигры или вы бы уже пошли]. Значит, с точки зрения обычного, даже не математического, даже не научного, а обычного разума нету таких животных, не существует. Но вот мне даже сейчас сказали, что кто-то вживую их видел.
Есть еще. Значит... И с точки зрения, извините меня, сухого математического расчета Бога тоже нет. Когда-то это был пример очень интересный. К нам в семинарию, ну, видно, специально для такой духоносной беседы пришел, там, такой начитанный мужчина и стал нам, семинаристам, еще достаточно так толково доказывать, что мы заблуждаемся, никакого Бога нет. И у нас был староста, очень разумный такой мальчик, который пришел и говорит: «Скажите, пожалуйста, отец, вот вы бы с моей бабушкой Авдотьей Никитичной, — говорит, — вы бы сошлись. Она в Запорожье живет. Вы не знаете Авдотью Никитичну?»
Он на него смотрит и говорит: «Откуда?» «Да, — говорит. — Вы не знаете Авдотью Никитичну из Запорожья?» «Нет, — говорит, — не знаю». «Нет, ну кроме шуток, вы не знаете мою бабушку? Странно, вы ее не знаете, в глаза никогда не видели. А бабушка есть. Как же так получается? Наверное, ее нету. Я сейчас домой позвоню. Не исчезла ли бабушка? Как же так? Вы же ее не видели никогда. А она есть». Ааа...
Кроме веры, а здесь вот кроется очень большая ловушка, я вам часто об этом говорю. Ловушка, которую бес подстраивает. «Мы будем верить тебе, Господи, свечечки поставим, молебны послушаем. А ты нам чего-нибудь за это дай. Вот Царство Небесное либо исцели нас от каких-то болезней, запоев, наркотической зависимости. Ну, чё... что-нибудь нам дай». Вот эти товарно-денежные отношения с Богом, столь нам понятные в обычной жизни, они веру уничтожают. Я вот, допустим, понимаете, как, я не знаю, может быть, это как-то общепринятая практика, но я бы, допустим, не смог со своей супругой подписать контракт.
А очень многие люди, вы знаете, и мне показывали эти документы. Значит, это книжка, листов на сто, не меньше, вот таковой вот толщины, А4 лист, где прописано все: кто сколько раз с кем в постели, кто сколько раз готовит и что готовит, какие обязанности берет на себя супруг и супруга, сколько денег один обязуется отдавать, какие услуги за эти деньги она обязуется оказывать ему. Знаете, после этого контракта хочется попрощаться с человеком и сказать: «Ты налево, я направо», как в песне. Ну и до свидания. Понимаете? То есть вроде бы как бы чисто технически разумно, да?
Сколько у нас несчастных браков, когда муж там принес сто рублей зарплаты и упал на этот самый, как... да, на диванчик. Ну, представьте себе вас, который говорит: «Так, уважаемый, согласно странице номер тридцать восемь, вы обязаны. А нет — я сейчас полицию вызову». То есть это так происходит. И вот такой контракт часто мы пытаемся с Богом заключить. Вот нам что-то взамен. Мы не берем в расчет, что то состояние, в котором мы находимся, уже есть милосердие Божие. Нас истребить [как шить] с земли надо уже было, извините меня, несколько тысяч лет назад.
Что Господь и сделал в потопе. А потом что в Библии написано? «И раскаялся Господь, когда поступил так». Ведь давайте подумаем так. Ведь мы с вами, потомки Адама и Евы, самые разумные существа на планете, единственные, которые умеют думать.
И вроде бы должны стоять наверху какой-то там пирамиды, да? Оказались самыми ничтожными. Самыми вредоносными. Подобно некой плесени, которая уничтожает возле себя все вокруг. И природа наша извращена после падения Адама и Евы. Но мы не берем частную жизнь кого-либо из нас. Возьмем, давайте, в-в общем, вот человечество.
Это одно из выражений, я вам приведу, э, одного из еврейских правителей: «За тридцать лет моего царствования было четыре года без войны». Но не только ж он воевал, и с ним же воевали. Кровь не перестает литься ни один день на планете. Выступал, вот показывали по, э, телевизору, если вы знаете, какой один из главных террористов, Бен Ладен. Ну, все слышали про него. Его безуспешно ищут. Так вот, он сказал очень интересную фразу: «Вы говорите о том, что два, э, этих, как там их взрывали, как их найти, одиннадцатого сентября небоскребы, а спросите, сколько иорданских детей гибнет каждый день.
Вы говорите, что погибло сто тысяч человек. А Афганистан лежит в руинах». То есть, вот страна — это два города, а вся остальная страна — это такой ровный стол, там уже ничего нету. Они дошли до феодального общества, знаете, там такого уже товаро-денежных отношений нет, ничего нет.
И природа наша, она извращена. Мы постоянно уничтожаем не только с ножом, а уничтожаем взглядом, словом, делом. Есть такая книга, написал ее, я не помню, по-моему, Сергей или Александр Жук, где он перечислил виды вооружений. От каких-то там метательных трубок до ядерных боеголовок. Я не помню точную цифру, но в книжке около шестисот страниц, где убористым почерком на каждой странице описывается двадцать-тридцать видов винтовок, пистолетов, пулеметов, ножей, бомб, что ты хочешь. Мы стали профессионалами в уничтожении жизни.
Ничего не добавить, ничего не убавить. Мы испытывали друг на друге все что угодно, начиная от матерных слов, заканчивая плевком в спину человеку ночью. Мы научились или, вернее сказать, стали профессионалами в деле уничтожения всего и вся.
Я исповедовал женщину, которая раскаялась в сорока абортах, в сорока! Я-я понимаю, что технически это можно сделать, [такой организм унесен]. Ну, допустим. Я ей говорю: «Вы понимаете, что вы убили сорок человек?»
Она говорит: «Так а что такое?» То есть вечно: «Аборт, ну а что здесь такого? Мы же цивилизованные люди». Подписать контракт, убить ребенка. Плюнуть в ответ на «прости», сделать больно. Мы умеем это делать, мы научились это делать.
Теперь предстоит вернуть все обратно. Стать не хорошими людьми, подойти до хороших, выйти в ноль. Почему после войны двери не закрывают? Потому что люди знали, что такое настоящая боль. Почему люди после каких-то войн, стрессов, смертей близких воспринимают мир окружающий очень просто? Все предельно просто. И нет ничего ценнее жизни.
Я общался, исповедовал многих людей и перед смертью, и после смерти. Людей, которые кричали: «Любыми путями, я тебе заплачу, жить, жить». И никто из этих людей не думал ни о чем, будучи в силах изменить что-то в своей судьбе.
Я присутствовал при операции одного человека. Он меня попросил, говорит: «Знаете, батюшка, вот если вы будете вот в предоперационной, вот мне тогда, я буду спокойнее». Ну, операция же сложная была. Я там был в предоперационной, и он умер на операции. Но тут же его подхватили, то есть как бы укол адреналина, ну, оживили. Знаете, какие его были первые слова, как его уже привезли, и он стал... смог говорить? Он, вот, вот у него зрачок был вот такой вот, во весь глаз. Он меня за руку схватил, говорит: «Батюшка, это правда».
Я говорю: «Что правда?» «Там все есть. И бес, и ангел». Это человек, который столько лет ходил в церковь. Я говорю: «А подожди, а как может быть по-другому?» «Вы понимаете, ну, ну, все равно как-то вот. Ну, вот вы говорили, что оно есть. Ну, вот как-то мне пощупать хотелось». Как в том мультике, оптический обман, да? Мне пощупать надо.
Грош цена нашей вере, если для того, чтобы мы верили Господу Богу, надо явиться сонму ангелов, поклониться нам в ноги и сказать: «Здравствуй, раб Божий. Я есть, верь в меня, пожалуйста».
Многие люди в большинстве своем к Богу, по-настоящему к Богу, не свечечку воткнуть, поставить, а по-настоящему к Богу, когда все естество твое содрогается, когда ты жить без этого не можешь, приходит по скорбям.
По скорбям, по проблемам. Сначала потому, что с бизнесом плохо, потом потому, что самому плохо. Но это так все, дорожка. Настоящие проблемы начинаются, когда ты начинаешь кого-то терять. Не дай Бог, дети болеют, не дай Бог, кого ты похоронил.
И ты бежишь: «Господи, помоги». А все понятно, здесь все понятно сразу. И нету сильнее молитвы, чем в тот момент. И нету слез жгучей, чем в тот момент. И ты готов пообещать Господу Богу все что угодно. «Отрежьте мне руку, я лучше умру. Но вот мой ребенок, мы его там, пусть они выздоровеют. Все, вот я, только вот, только вот это самое».
Проходит критическая ситуация, и все становится как было раньше. И вот так вот мы себя и Бога истязаем все шестьдесят, семьдесят, восемьдесят лет, которые Господь Бог по своему милосердию нам отпускает. И наступает момент ключевой, когда у нас язык поворачивается спросить: «А за что же, Господи, ты меня так мучаешь?»
К хорошему быстро привыкаешь. Я причащал человека в больнице. Который, ну, он певец, поет. Голос, я вам скажу, замеча... исключительный. Я не могу там сказать как специалист сказать вам, но что-то, что-то потрясающее. И вот ему, есть такая, понимаете, паралич — это когда повреждение нервов. И вот это вот у него началось. И вот он, меня вызвали, Господи. А он сказать ничего не может. У него слезы, вот так майка мокрая, у него слезы текут, руки трясутся. Все, жизнь закончилась. Петь я не буду, ничего больше делать я не умею.
А это мое счастье, моя жизнь. И он в меня вцепился: «Батюшка, все что угодно. Я там машину вам подарю, я там денег вам дам. Вот вы мне голос только верните, а я уже и в церковь первый буду стоять».
Ну, помолились мы с ним. Через две недели голос вернулся. Через неделю он прошел реабилитационный курс. Через полторы недели он снова выступал и пел уже почти в полную силу. Ааа.
Ну, я ему: «Голубчик мой, вы Господу Богу обет дали, что вы храмы Пресвятой Богородицы будете восстанавливать. Вы не забыли?» «Да, да, да, да, да, батюшка, да. Ну, как бы буквально как-то, может, в конце месяца я заскочу».
Вот так получилось, что не он [прилетел в Гоп], а меня к нему привели. Разбился он на машине. Переломало ему там все, что можно было. Ну, я ж... словами передать, я же говорю, это нельзя, эту ситуацию. Я молчу. Поднялся он уже на костылях, пришел к храму. «Голубчик мой, второй звонок. Третий раз мы увидимся на кладбище. Только ты будешь на меня смотреть сверху, а я буду тебя закапывать. Понял?» «Понял».
Так мы и увидимся. Это пример, который вот у меня несколько таких очень ярких примеров. Знаете, как через вот это все вот так вот раз, раз, раз, раз. Когда женщина, да, вот за год восемнадцать похорон. Огромная семья, двадцать человек остались без родителей, все остальные легли в могилку. И когда тебе все это, да, когда она звонит тебе каждые две недели: «Батюшка, у нас опять похороны». «А сегодня кто?» Через две недели: «Батюшка, опять, значит, как обычно, за вами заеду на Даниловское кладбище». «Батюшка», я говорю, «слушайте, вы же понимаете, как, когда ты в месяц трех родственников, четырех хоронишь».
И все равно человек упирается рогами. «Нет, нет, Господи, не надо. Я сам своей жизнью живу, я сам управлюсь со своей жизнью. Не лезь ко мне». Хорошо, сынок, пожалуйста, управляйте.
Ну как наше управление жизнью выглядит? Как мы свою жизнь проживаем? Давайте мы отвлечемся от христианских догматов и скажем по-простому, чего мы ищем в жизни. Ну, давайте не, не, не цитировать ни Библию, ни чего. Чего мы ищем в жизни? Блага, удобства, да? Ну, такими вот словами. Удобства для себя.
То есть человек, который получает это все, начинает деградировать. Естественным образом. Вот представьте себе ситуацию, что я такой [Гусан]-волшебник. Я прихожу к вам и говорю: «Знаете, вы мне так понравились. Вы такой замечательный человек, и я готов вам, вот знаете, вот прям две тысячи долларов каждый месяц, я богатый человек, я могу». Вот раз и все. Вот представьте себе, подумайте сейчас. Я буду приходить к вам первого числа и вручать две тысячи американских долларов просто так, потому что вы мне понравились. А как вы живете? Ну, с первой, да, получки, если можно так назвать, отдадим долги, заплатим коммунальные услуги, так вот так, это самое дело, прикупим себе какой-нибудь там, да?
Вот мобильник поменяем, на машину начнем копить. Все. Ну, в общем, есть у нас все: мобильный, машина, съездили в Турцию, эээ, сделали ремонт, дачу отгрохали, эээ, лодочку купили, на рыбалку съездили. Все. Постепенно жизнь наша приобрела совершенно другие краски. И [колбасу остатки] мы уже не покупаем. И на Привозе, и в «Таврии» мы не отовариваемся. Существуют магазины для богатых людей.
И с Марьей Ивановной, с которой мы раньше знались, мы теперь стараемся обходить ее. И нищим, которым раньше подавали, теперь презрительно так губку морщим: «Фу, иди работай!» Да, это у нас часто услышишь. И вот в момент прихожу я к вам снова: «Знаете, я вот так подумал, погорячился я. Не нравитесь вы мне. Извините, я больше вам ничего давать не буду».
Представляете себе? Все. Машину придется продать, потому что ее надо обслуживать, а это стоит денег. На рыбалку на лодочке больше не выйдешь, потому что надо лодку заправлять. Это стоит дорогих денег.
В Турцию больше не съездишь и колбаски себе к ужину не купишь. И с Марьей Ивановной прекрати дружить.