Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

В день Вознесения Господня

35:39 · Праздники и памятные дни

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

Дорогие братья и сестры, детки, приветствую. Сердечно хотел бы поздравить вас с праздником Вознесения. С праздником, когда Господь… А? Да, да, да. Вот. С праздником, когда ученики увидели обетование, то есть того, чего, о чем говорил Господь, о том, что Ему подобает [быть пророку], потом воскреснуть. То, о чем мы слышали в Евангелии.

И сегодня я хочу вам напомнить Евангелие, которое читал в воскресенье. Там была рассказана история человека, человека слепого. Ну, мы знаем, что слепота — это чуть ли не самое худшее наказание. Вот. Потому что слышать, даже пощупать — это одно, а увидеть — это совершенно другое.

Слепота бывает двух типов: слепота физическая и слепота духовная. Ну, слепота физическая, как правило говоря, мы все знаем. Какие-нибудь там катаракты, какие-то [устали], и человек слепнет. Но он помнит, какой был голубой цвет. Он помнит вид солнца, он помнит о том, что он видел. А слепота духовная, она имеет то отвратительное качество, что человек, который заболевает ей, забывает все, что он чувствовал, все, что он видел, все, что он переживал. И рассуждает этот человек на самом деле очень здраво, очень здраво. Значит, так: работа у меня есть? Так, да. Денежку там платят?

Так, да. Машинка у меня есть. Пятьсот долларов у меня сложено. У кого тысяча, у кого двести. Замечательно. Вот. Нормально. Холодильник там, ковер, сервант. Нормально. Все, все не хуже, чем у других. Все у меня хорошо. Вот. А вот эти все... Как, как мне один сказал, один прихожанин. Я его спрашиваю: ну расскажи мне, а ты давно дарил своей жене цветы? Вы давно ходили куда-то вместе? Был ли ты когда-нибудь в театре?

Когда ты ел в последний раз мороженое? Когда ты жил в последний раз? Когда ты был человеком, а не комбайном по сбору еще сала, денег, ковра и всего остального в свою пользу? Он мне, знаете, сказал очень интересно. «Вы мне, батюшка…» — как же, сейчас я вспомню. «Вы мне, батюшка, всякие [умни-ки] тут не рассказывайте». И опять: нормально. Сервант, холодильник, ковер не хуже, чем у других. В доме все, денежки закопаны, сало в холодильнике. Все. А что мне тут это самое?

И причем человек этот искренне верит, что сто пятьдесят грамм водки за обедом — это норма, что раз в полгода какой-нибудь двухнедельный запой — это норма. Что изменить своей жене — это норма. А че все время? У нас на работе все в… Что, извините меня, ну, дал я один раз ей по шее. Ну так и что? А что такое? Все так делают. Че я, хуже других, что ли? Так я-то, там, не какой-то, я такой хороший. Знаете, сколько я послушал таких рассуждений? Вот пришел ко мне один муж с женой.

Ну, [с водой красной] стоят. В общем, застала она его с рабой Божьей в самом интересном месте, в самый интересный момент. Он мне говорит: так мужчинам можно. Да, у мужчин по-другому все устроено. Это женщина, а мужчина не может без этого. Поэтому есть мужская измена, а вот есть женская. Все, я ж, там, не какой-то, я деньги из дома не тащу. Я вот разочек, там. Я говорю: хорошо. Хорошо. Разочек, действительно. Вот. Но давайте откроем Библию. Что в Библии про вас сказано? Он говорит: «А что, вы мне Библию заплесневелую, да?»

По поводу вашей измены. Так, читаем. Написано: «Зуб за зуб, глаз за глаз». Так, значит, обращаюсь к ней: вот, раба Божья, значит, я тебя совершенно официально от лица Церкви отпускаю на один разочек с другим мужчиной. Вот это все самое дело. У него выкатываются глаза: «Вы что, с ума сошли?» [Я укакал.] Подожди, три разочка? Ты не волнуйся, мы проверим мужчину, что там болезни, не волнуйся. Так он к врачу пойдет. Я себе… я говорю: подожди секундочку, раб Божий, почему тебе можно, а ей нельзя? Это [какие эти бабакаи]? Это по какой справедливости?

И вот приходит такой раб Божий или такая раба Божья. Тут нельзя говорить только о мужчинах, потому что женщинам также свойственны какие-то и запои, и употребление наркотических средств, измены. И говорит: батюшка, все, я бросил, я бросила, я ничего не делаю. Правда, я хороший человек? Я говорю: нет, ты никакой человек. Как так? Вы мне талдычили, что курить плохо. Вы мне пели, что пить плохо. Я бросил. Значит, я хороший человек. Я говорю: нет, душа моя, ты пока никакой человек, потому что не курить и не пить — это не плюсы, это ноль, это естественное состояние человека.

Вот когда ты другого от этой пакости избавишь, вот когда феназепам тебе будет очень хотеться, а ты откажешься, когда тебе предложат согрешить, а твой дух твоему телу скажет «цыц», и тело подчинится, вот тогда это будет плюс. А пока твое брюхо управляет твоей душой, это минус, это там, внизу.

Как на самом деле обидно, когда трезвый ум, трезвые глаза, умница идет на поводу у своих «я хочу». Мы в воскресной школе недавно разбирали очень интересные, а, положения. Боги, которым я служу. И вот один бог, самый главный, которому я служу каждый день, не пропуская ни одного дня, ни одного часа. Бог, которому я, которого я ублажаю как никого. Это я.

Я хочу, мне нравится, я буду. И ничего мы с этим не делаем. Мы служим этому божеству каждый день нашей жизни. Кто в чем. Знаете, когда одного человека бес прижал, а тот возроптал, так и говорит: да до каких пор ты меня доставать будешь? Что ты ко мне припираешься? Бес, говорит, так удивился на его слова, говорит: к тебе? Да чего ты, не понял? Я прихожу к каждому, абсолютно каждому, каждый день. Просто есть люди, которые меня не принимают. Есть люди, которых я уламываю, а есть люди, которые ждут меня с распростертыми объятиями.

Я прихожу к каждому и каждый день. А какие мы люди? Отворачиваемся мы от беса или ждем его с распростертыми объятиями? Не знаю. И до тех пор, пока в центре нашей Вселенной будет вот это вот «я» трехкилометровое, а не Господь Бог или хотя бы другой человек, хотя бы другой человек будет от нас заслонять наше брюхо, наше «я хочу», и «мне нравится», и «я буду».

Как вот пришел один ко мне человек, мать его тут стоит на коленях перед… [протирает] Божьей Матери, слезно молится. Привела она его ко мне. Говорит: дальше что? [Он меня вот в церковь пустил.] Он говорит: дальше что? Я пил, пью и буду пить. И что? Меня все устраивает. Что ты ко мне в жизнь лезешь? Я его вон туда, за храм, вывел. По голове ему дал и говорю: ты уж терпи, пожалуйста. Я против тебя ничего. Я просто злой человек. Я был злым, буду злым и сейчас злой. Ты уж потерпи меня, пожалуйста.

Он говорит: так мне больно. Я говорю: ну что я могу сделать? Я злой человек. Ты уж потерпи, еще пару раз тебе по морде дам. Вот я такой человек. Он говорит: вы что, с ума сошли? Я говорю: а ты в трезвом разуме? В двадцать семь лет варить коноплю на глазах у матери и колоться. Ты в своем уме? Поэтому либо ты потерпишь меня, либо ты [перестанешь моим сыном]. Он говорит: «Вы какой-то сумасшедший». Я говорю: «В смысле, что я буду сумасшедшим? Что, не хочется меня [с Богом] терпеть? А я такой человек.

А ты вот пьешь, ну пей, а я буду тебя по морде бить. Ну вот я такой, что я могу с собой сделать? Ты не хочешь ничего с собой, и я с собой ничего не буду делать». Как тебе такое понравится? Причем это касается не только тех, кто употребляет, это касается нас, людей, которые ошибочно или по какому-то бессознательному заблуждению думают, что кто мы? Ну что? [Русские.] Я, конечно, лучше, чем эти вот наркоманы, бомжи, там, пьяницы. Что я, какой-то, ну что? Это они там опущенные, последние, какие-то там внизу.

А я-то, я, я-то, я! Ха-ха-ха. Хочу вам напомнить о двух людях. Этот диалог уже был две тысячи лет назад между двумя людьми, абсолютно разными. Между фарисеем и мытарем. Фарисей — церковнослужитель, обеспеченный, сытый, холеный. Пришел, стоя перед храмом, и говорит: «Господи, спасибо Тебе, я хороший человек. Я не пью, не блужу, я жертвую на храм, я посты соблюдаю, я не пропойца, я не бандит, я хороший человек». А мытарь, который собирал для Рима подати, стоял у дверей храма, вон там, бил себя в грудь и кричал: «Боже, помилуй меня, грешного».

Даже глаз, глаз не смея поднять на Господа. И Господь говорит: «Истинно говорю вам, мытарь вышел оправданным, а фарисей нет». И вот в нас это фарисейство цветет же вот такими грибами. Я, я-то хороший человек. Это они все там, на улице, в бандитских местах, плохие люди. А я-то хороший. Я не алкоголик, не наркоман. Я… всю жизнь для других живу. Умница, разумница, прекрасный человек.

А так посмотришь на умницу-разумницу — в пятьдесят лет одна, или на умника-разумника, который добился до того, что даже в Александровскую его не хотят принимать. Нет любви, или не хочется любовь эту делать. Поэтому первый шаг к исцелению нашему или наших близких звучит так: «Господи, прости меня, я виноват». Это первый шаг любого человека, который хочет изменить жизнь свою и своих близких. Признать свою вину, увидеть свою вину, рассмотреть свои минусы. У нас же это по-другому происходит. Пришла ко мне женщина. Каешься? Каюсь. В чем каешься? Во всем каюсь. Я говорю: «Вон из церкви».

За что? Я говорю: «Ну, во всем каешься. Значит, растление, убийства, разврат. Вон из церкви». Да нет, говорит, батюшка, что вы, я такого не делаю. Так в чем каешься? Ну как? Ну, знаете как? Ну, как по жизненному такое что, ну, там, может, что скажешь или что... А так-то так, так-то я. И та же песня. Хороший человек, маму досматриваю, папу люблю. И та же песня. Две тысячи лет прошло, текста не изменилось. Я достаю [помост, каюсь] и начинаю читать. Там шестнадцать страниц перечня греха. Шестнадцать страниц! На третьей странице человек упал на колени, с криком говорит: «Да нет, ну, ну тут все мое, да тут даже перечислять нечего».

И вот в нашей жизни вследствие вот этой всей лжи, да, возникает псевдохристианская жизнь. Что это такое? Мы ходим в церковь, вернее, не так. Заходим, заходим, ставим свечки, да. [Церковушки] закажем обязательно, что, как же, мы слова всякие знаем, [церковуст, там заказная про свара], все хорошо.

Потом мы другим рассказываем об этих вещах, но сами мы в церкви не участвуем. То есть мы не исповедуемся, не причащаемся. Не, ну там [дьявочка], да, обязательно там пасочки, да, это конечно, водичку на Крещение, это вот и все. И все. Вот на этом и все. Это, знаете, такое бес нам успокоение дает, подпитку для нашей гордыни. Кто я? Я верующий человек, я… и опять текст. Я хороший человек, я в церковь хожу, у меня все хорошо. А придет такой винегрет на исповедь, начинаешь ему читать, он головой об… головой бьется, потому что из шестнадцати страниц пятнадцать с половиной можно даже не перечислять, просто вот так вот все читать, и все, все твое.

Человек говорит: «Откуда это? Батюшка, я же, я же никого не резал, никого не убивал. Мама дорогая, что же, что же происходит? Откуда же у меня все эти грехи?» Действительно, откуда же они берутся? Откуда эти грехи липнут к нам?

Может быть, бес виноват? О, точно! Это все бес виноват, это мир гадкий. Мы — нет, мы и опять хорошие люди, мы замечательные, мы в грехах не участвуем. [А Бог?] Это не моя воля, это бес меня подтолкнул. Как один святой, я вот на каждой проповеди рассказываю, когда один святой поймал беса. «До каких пор ты будешь мучить род человеческий?» — «Кто, — говорит, — я? Да мы в аду половину такого не придумали, чего вы здесь творите. Мы от вас всему понаучались. Даже мои бесы-учителя в аду мне такого не рассказывали, чего вы здесь творите».

И вот это успокоение жизни у человека. Я сюда шел, свечку поставил, сорокоустик заказал быстренько. Это у греков называется «играть на мандолине». У греков, когда человек заходит, вот так вот машет рукой, они называют это «играть на мандолине». Они, женщины, подходят. Вот если женщина такая молодая зашла или вот этот тип, вот просто вот так бьют по рукам наотмашь. Я в церкви это видел. Я [в Кирях] жил, она зашла, шлеп ее по рукам. Что ты делаешь? А ну, встань ровно. Ты перед кем стоишь? Ты перед Богом стоишь. Не хочешь креститься?

Иди отсюда. Хочешь — сделай это правильно. Ну, там так, жестко немножко. И вот, вот эта вот псевдоцерковная жизнь, она у нас поддерживается когда? Крестик на шее, там, пасхалки освятил, водичкой [обручения] освятил, свечки поставил. Все. А исповедь особенно, это, знаете, так вот принято у людей околоцерковных углов. Я еще не готов. Нет, не готов. Не, не, не. Мясо в пост жрать — это я… мне положите две порции, а исповеди — нет, я не готов, знаете, я не созрел. Вот когда созрею, три мяса буду есть. То есть пачкаться [мы пунктик этого] бога, который у нас внутри, «я», это мы [не хотим], а чистить эти конюшни Авгиевы мы не созрели.

Мы особенно так. Вот я у одного мужчины [слышал на прилавка женшина], ну, жена будущая. Она говорит: «Батюшка, скажите, [еще она не ходит в церковь]. Я когда сам созрею, тогда я это самое». Я говорю: «Правильно. Не тяни его в церковь. Вот когда он созреет, тогда и будете в одной кровати спать, а пока переезжай до мамы». Она говорит: «Э-э-э! А как это, как это?» Я говорю: «Готовить сам себе будешь и стирать сам себе будешь. А вот когда созреешь, придешь, повенчаетесь, все будет хорошо». Она говорит. Я говорю: «Что, э-э?

Что, грешить — это ты первый в очереди. Покаяться — это тебя нет. Вот как созреешь, тогда и будешь это самое. Все, Бог с тобой, переезжай к маме». Вон он через два дня ко мне прибежал. Батюшка, грустно, грустно мне. Я говорю: «Так я тебе что-то плохое сделал? Или Бог тебя в чем-то виноват?» И вот этот праздник Вознесения, вот сегодняшний, да? Это праздник, когда апостолы увидели Господа. Когда Господь смыл Своей кровью Адама и Еву, и мы получили шанс вернуться домой. Ведь на самом деле здесь это не наш дом, это место, а наш дом там.

Кто как его называет: рай. Мы получили шанс вернуться домой. Ворота открыли. Ангела, которого [сняли] после преступления Адама, убрали. Нас ждет суд. Никто из нас не может сейчас поднять руку и сказать: «Я святой, я хорошо прожил свою жизнь». Знаете, у меня есть такой рассказ, я написал, я иногда пишу, ну, там, что-нибудь. И вот рассказ называется «Один ноль». Значит, когда одна женщина, придя в храм, батюшке говорит: «Батюшка, я хорошую жизнь прожила. Хотя я девица, мне столько лет, я сохранила. Я всегда постилась, всегда молилась. Все… по сей день я в храме.

Никогда никуда, ни развлечений, ничего у меня не было никогда. Я даже радио никогда не слушала. Все посты соблюдала. По два раза в неделю причащалась, исповедовалась я». Ну, тот же самый текст, да? Хороший человек, замечательный. Я наследую Царствие Небесное. Вывод: один ноль в пользу беса. То есть бес выиграл эту душу. Сколько трудов положено, чтобы в конце попасть в ад.

Никто из нас не может сказать: вот я там свою жизнь прожил идеально. Да, можно сказать, ну, не резал, ну, не убивал, в погромах не участвовал. И так же рассуждали те пацанята, перед которыми положили пистолет. Говорит: «Смотри, либо ты сейчас это кулацкое отродье расстреляешь, либо мы тебя поставим туда же и расстреляем вместе с ними. Будешь стрелять?» Либо как нам матушка, старенькая схимонахиня, э, Мелания, рассказывала. Вывели весь монастырь женский, триста пятьдесят сестричек, раздели догола, поставили две тачанки. А-а-а, понимаете, ну как? Понятно, что там кулаки, а тут что?

Монахини, девки молодые стоят. Ну, давай, стреляй. Нет. Значит, так, сынок, либо ты за тачанку сядешь, либо ты там встанешь. Встали. Триста пятьдесят человек в расход пустили за пять минут.

Господи. А мы бы что сделали, если б нам так сказали? А я вот не знаю. Никто про себя сказать не может. Сколько было таких монастырей? Триста… Они говорят: а мы дети, — он говорит, — в камышах сидим, в камышах, и смотрим, как… А игумения, игумения ходит вот так [по сосне], говорит: «Деточки, деточки, не отказывайтесь». А этот вышел, комиссар, и говорит: «Кто, — говорит, — на икону плюнет, одевай вещи и иди в мир». Она говорит: «Деточки, не отказывайтесь, [сейчас Господу придет, сейчас хей тебе], сейчас с Ним». Триста пятьдесят сестер, и все хотели жить!

Все хотели жить. Ни один не отказался, ни один [лицом к Богу] не плюнул. И хотели жить больше, чем мы сейчас. Потому что перед нами дуло пулемета не маячит. Для каждого из нас, дорогие братья и сестры, для каждого из нас такой расстрел наступает рано или поздно в жизни. Ну, только он не в дуле, ну, там, не расстреливают нас. Когда надо принять решение. Так я кто? Мытарь, признающий свои грехи и исправляющий их? Либо довольные, заплывшие жиром фарисеи, которые не просто ничего не видят, а и не хотят видеть.

Я как-то был за границей, а там, знаете, принято спрашивать, мол, how are you? То есть как у тебя дела? Это как вместо «добрый день». Ну, я был у них, меня спрашивают, как дела. Я давай рассказывать, что, ну, знаешь, у меня вот такие проблемы. Вот я так-то и так-то. У человека округляются глаза, он расставляет руки, говорит: «Стоп! Что ты делаешь? Остановись! Зачем ты мне это рассказываешь? Стоп! Не говори мне ничего. Я не хочу про твою душу слышать. Ты меня только что спросил. Ты что, сумасшедший? Вы, русские, все такие сумасшедшие?

Я из вежливости, мне плевать на тебя. Сдохни там за забором, мне плевать на тебя. Я из вежливости спросил». И вот такими же вежливыми людьми мы бываем по отношению к Богу. У нас ведь с Ним жесткий разговор. Но молитва — это же [здорово] слово, молитва. А у нас с Ним по-простому: дай, и сейчас все. А ч-чо еще с Ним говорить? Что с Него?

Господи, мне нужно быстренько. Вот сейчас мне, вот я хочу. Значит, так мне, пожалуйста, подай. У меня сын пьет. Значит, так: быстренько от алкоголизма его избавил, и все мне на блюдечке, все это самое дело. У нас с Ним по-простому. А чего Он еще достоин? Что, мы пришли, помолились, покаялись? Не, зачем? Мы в церковь заскочили, в свечную лавку прискакали, сорокоустик кинули. Нате, монашки, молитесь, свечек понатыкали и [хоть отсюда]. А что еще сделать? Я говорю: чего вы в церковь пришли? Зачем? Я говорю: свечек понатыкали — сядь, помолись, почитай хоть ака… один акафист, молитву одну почитай, но прочти ее так, чтоб загорелось в душе что.

Мне один человек говорит: «Ну хорошо», — прочел, дальше что? Я говорю: еще одну. «Вы что, вообще с ума сошли, целый день здесь сидеть, вот это вот самое, читать ваши эти самые? Я вам денег дал, вы молитесь». Развернулся, ушел. Я его догнал, отдал ему деньги. Вот сам, отец, иди, лучше молись.

Что здесь вот такого, собственно? Как мне один человек говорит. Я говорю: «Тебе трудно [молились] у матери на Радоницах?» Да ну! Таировское, пока доедешь, пока то. «Я, — говорю, — у меня, — говорю, — это самое, машина поломалась». Я говорю: она бы к тебе на коленях приползла, зубами бы грызла асфальт, а приползла. А у тебя [жирная] машина поломалась. Сынок, [вырости мало]. А что же Бог смотрит на нас? Вот Я создал раба Божьего, рабу Божью. Что Я вижу от него? На Тебе две свечки, на Тебе акафист. Там сорокоуст кинули. Все. Некогда мне тут с Тобой.

Не. Вон деньги зарабатывать надо, или там бизнес какой-то, или еще что надо. А что мне тут с Тобой целый день сидеть, вот этой головой об стену биться? Что Он видит? Постоянное «дай» от нас, постоянное, когда люди ногами в церкви топчут. Хочу, и все. А в церковь приходят по большей час… части сейчас [по вере]. А раньше человек приходит — пороблено, сделано, вот той, это самое. Я уже везде, только не был, по всем бабкам. Думаю, ну еще зайду в церковь, может, вы поможете.

[Так, иный.] И живя такой жизнью, у нас поворачивается язык задать Богу вопрос: Господи, а за что же мне это все? Нет, хоть вопросов таких не задавается. Подытоживая все, что, о чем мы сегодня говорили. Начните с того, что признайте свою вину. Начните с того, что вы увидите: здесь я виноват. Пусть в квартире при выключенном свете, пусть на кухне, когда никто не слышит.

Годы уже у некоторых под шестьдесят. А что, в безгрешных бродить пытаемся? Кто я? Где я? И опять: я хороший человек. Две тысячи лет, а песня ж не изменилась. У беса же, оно, понимаете, он же, он насмехается над нами. Он даже текст не меняет. За-зачем? Это всем подходит. А вот это его любимое: главное, чтоб Бог был в душе.

И делай, что хочешь. У меня Бог в душе. По колдуньям ходи, соседу в лицо плюй, с мамой [делись], в суд на брата подавай, а у меня Бог в душе. Все, я для себя все решил. Ангела-хранителя задавил, от себя отпихнул. Все, у меня Бог в душе. Все, делай, что хочешь. А где этот Бог в душе? Там не то что души нету и Бога, там дырка одна огромная, в ад прямой ход.

Мать пришла, говорит: сын в суд подал. [Я к тому греху пришла.] Говорю: все, что там за квартиру, что на, вот все, ты мне сын. Вот что тут, что тут, вот тебе, на, [вот я подписывайте], на. Все, что ты хочешь. Я не буду с тобой ссориться. Как я со своим сыном буду судиться?

Так он у нее за моральный ущерб подал. Накричала она на него в детстве. Ко мне пришли. Я говорю: дети, вы что, с ума сошли? Ты же ее сын. Ну, пусть она раз последняя дрянь у тебя, не мать, ничтожество, все. Ну, так в крайнем случае уйди от нее. А ты на нее в суд. Позорище.

Когда-то я, заканчивая проповедь, скажу вам словами Блаженнейшего Владимира. Ему задали вопрос, вот что такое Предстоятель Матери-Церкви. Ему задали вопрос: «Скажите, Ваше Высокопреосвященство, а что можно есть в пост?» А он говорит: «Главное — не есть друг друга».

По-моему, этими словами сказано вообще все. То есть уже даже запятой добавить сюда нельзя. Не ешьте друг друга, не уничтожайте. Это, даже это, даже вот этого, я же не знаю, как показать пальцами, у меня пальцы так не слипаются. Этого будет достаточно, чтобы Господь Бог с сожалением, с жалостью отнесся к нашим потугам, которые мы называем жизнью. А ведь все для этого нужно очень просто — не есть друг друга.

Оглянуться вокруг себя и вместо куска колбасы купить два куска колбасы и один отдать ближнему, но только не за пятнадцать рублей, а ту, твою любимую, за пятьдесят. И, проезжая мимо старухи в дождь, не думать о том, что она тебе замочит салон твоего [амбарного] автомобиля, а взять ее и подвезти. А ладно. Тем более. Вот для того, чтобы научиться не есть друг друга, мы сегодня и пришли все сюда. Господи, помоги! Господи, помоги! Ну, будем молиться.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить