Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

В Царствие Небесное на шестисотом «мерседесе» не пускают

34:19 · Богатство и истинные ценности

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

[-мены], и аз упокою вы». А что они значат, эти слова? Ну, на самом деле, Господь говорит о нас, людях, которые работают, которые зарабатывают свой хлеб своими, как говорится, мозолями, но которые не могут найти мира у себя в душе. Некоторые святые отцы говорят, что это война с Богом. И многие люди, они как бы воюют с Господом. Неизвестно, правда, зачем, но воюют. Вот вроде, да, вот ко мне приходят, есть предложение, говорит: «Батюшка, вот [с того рабу Господа]. Хорошая работа, не особо там она тяжелая, оплачиваемая, мне платят. Я на хорошем счету.

Дома там обстановка, там ковер, всякий там телевизор модный, все, что у меня есть». А мира в душе у него нет. Вот нет, и все. Война, какая-то война. [И хоть я--] один раз пришла, она вот так встала перед дверями и не могла зайти в эту самую, в офис. «Не хочу здесь, что там делать?»

И вот для таких людей, то есть, собственно, для нас для всех, да, Господь говорит: «Придите ко Мне, Я вас успокою». Но тут интересный нюанс в этой фразе есть. Я хочу обратить ваше внимание на него. Не «Я приду к вам, как говорится, всех соберу», и вот это самое, а «вы придите ко Мне». Что это значит? Что значит эта фраза? Это значит, что первый шаг — от нас к Богу, а не от Бога к нам. Ну а тоже вопрос возникает: «Батюшка, ну а что, Господь такой злой, что Он не может к нам прийти?»

Что, почему такое? Мы с разными ситуациями в жизни сталкиваемся. Когда нас увольняют. Когда нет работы. Когда работать невыносимо — коллектив или условия какие-то. Когда настолько тяжело вообще жить. Вот это в слове «труждающиеся». Труд и молитва — два крыла, которые у нас с вами на нашей душе. Труд. Без труда ничего не будет. И без молитвы тоже ничего не будет. А совместно эти два дерева дадут дивный плод.

Вот пришел ко мне человек один. «Батюшка, — говорит, — я пью [безотройно]». Ага. Ну, пью, пью. Ладно, хорошо. Поставили его, значит, канаву копать. Значит, дали ему лопату, вот, банку с водой. Он говорит: «А сколько копать?» Я говорю: «Вот отсюда и до вечера». Ага. Часа через три прибегает: «Отец Андрей, я уже исцелился! Отец Андрей, я уже исцелился, я, я уже, я уже не хочу пить». Я говорю: «Что хочешь?» Говорит: «В аптеку хочу. У меня руки — кровь, я, — говорит, — в аптеку хочу».

Мой духовник мне всегда говорил: ничто так не примиряет человека с Господом, как ежедневный труд и ежедневная молитва. «Обремененные». Кто такие обремененные? Что это за слово такое? Это те, кто не может в одиночку, единолично выносить то, что происходит в жизни с ним по разным обстоятельствам жизни.

Вот не может человек справиться в одиночку с алкоголем, с наркотиками. То есть какая-то страсть, не обязательно это наркотики. Какая-то страсть захватила человека. Какая-то страсть уничтожает его. Похоть, блуд, наркотики, чревоугодие, что-нибудь. У меня был человек здесь, он открыл у нас такой центр. Вообще наркомании существует восемнадцать видов. Вот у него была одна из таких форм наркомании — это шоколадная наркомания. Вот человек в день пять-шесть плиток шоколада съедал. Вот он пришел к нам тогда, когда у него начали детей отбирать. «Значит, — говорит, — представьте себе, захожу я во двор, детки играются.

Один детка: „Вот папа мне шоколадку“. Я подошел — я мужчина взрослый, у меня деньги в кармане, я мог пойти купить, — я, — говорит, — подошел, у чужого ребенка отнял шоколад, сжевал [с порой]». Вот как? Вот так запихнул, понимаете. «Я сделать с собой ничего не мог». Дело ведь не в шоколаде или там в кокаине. Дело в том, что человек не управляет собой, а им управляет бес. То есть, другими словами, наркомания — это когда вами управляют. Она может быть какая угодно. Женщина у нас тоже молилась. Шесть бутылок корвалола в день с горла вот так — раз, как стакан.

Я не знаю, как вы, а [тридцать грамм меня], когда капают, я с трудом могу запах перенести. А тут шесть бутылок залпом. Ну, вот она пришла в церковь, и Бог начал Божьей силой.

Наркомания может быть эмоциональная. То есть когда человек не понимает. Допустим, вот тянет к другому человеку, и все. Тот замужняя или женатая, или-- а вот все. «Вот не могу, вот нет».

Или наоборот. Я его спрашиваю: «Где твои родители, живы?» Он говорит: «А кто их знает? Может, посдыхали уже». Как так? Я говорю: «Почему ты так говоришь? А что же они тебе сделали? Может, они тебя на иглу посадили? Может, они тебя из дома в четыре годика выгнали?» «Да нет, — говорит, — почему, они хорошие». «А почему ты так?» «Да зачем они мне нужны». И так, и сяк пытался человеку объяснить. Так он говорит: «Чего я буду вот это вот ехать там, как его, в [Сопричжение]. „Здравствуй, мама.

Здравствуй, папа“. — „Ну, здрасте“. Дальше все. „Как дела?“ — „Все хорошо“. Все. А билет четыреста гривен стоит. Та ну». Вот, то есть рассуждения. То есть вот обремененные — это люди, которые не могут справиться с искушением, то есть что происходит. Давайте теперь подытожим, соберем эту фразу. «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Люди, которые страдают от бесовских наваждений, страдают от своей слабости, страдают от своих грехов, придите ко Мне, и Я успокою вас в ваших трудах. Вот так эта фраза в переводе с церковнославянского звучит на нашем языке.

Знаете, есть одна совершенно замечательная фраза: нам иногда надо убить человека, чтобы понять, что он живой. Э-э. Для того чтобы прийти к Богу со своими бедами, искренне прийти, надо сначала, сначала посмотреть вокруг себя. И я с этого места говорю вам: каждый из вас, вокруг вас есть пять человек, кому намного хуже, чем вам. Хотя бы одному помогите. Не обязательно там сто тыщ выдавать или прописывать в своей квартире. Поучаствуйте в его жизни, не пройдите мимо. Тогда вы придете к Господу, и Господь будет вас ждать: «Я жду тебя». Я всегда рассказываю вот о таком человеке.

Это и в интернете широко прописано. А, в Америке, в каком-то городке, [чумаческий] городок, две тысячи населения. Это, считайте, ПГТ, да, у нас? Да. Про что я говорю? Жил дядечка, он развелся с женой и делал глушители. Знаете, такие штуки под автомобилем, и он их делал. Он никого не трогал, не скандальный, не алкоголик, не гей, просто человек. И вот решили построить, а там [горе], цементный завод. И цементный завод давай все это скупать. А он уперся и сказал: «У меня хороший бизнес. Я не хочу продавать». Они ему и деньги.

«Нет, не хочу», и все. Тогда они стали его выживать. Ему отключили электричество, ему отключили газ. Приставили банк. Представляете, банк надавил на банк. Он тут же потребовал мгновенный возврат ссуды. В общем, со всех сторон травили его. Поджигали его дом. Ну, такое, понимаете. И его отец не выдержал и умер. Он лишился отца. Он продает свой дом, запирается в своем гараже, и где-то от полутора до трех месяцев, там разные источники, его не было. Вот он просто не выходил. Что он сделал? Он купил бульдозер. Бульдозер. Обшил его двумя слоями металла.

Опустил башню. Это кран такой, ба-башенный кран. Вот. И выехал в этот городок. За четверо суток он сравнял девяносто процентов городка с землей. Банки, цементный завод, кредитный, мэрию. Вот просто он сравнял, оставил только вот там дома, где люди жили, а все остальное он вот [стопудов]. Вызвали национальную гвардию. Они ничего не могли сделать, настолько профессионально было сделано. Он сварщик, вот. И когда у него кончилось горючее, он застрелился. Вот такой пример, что рядом с нами был человек, которому просто нужно было высказаться. Его должны были услышать. Ему пришлось пожертвовать своей жизнью.

Может быть, неправильно. Может, мы как православные его сейчас осудим, но когда у вас отняли все… А мы сейчас тут стоим, люди достаточно благополучные. То есть у нас с крышей над головой, да? У нас хлебушек есть. И там еще вот колбаска есть. Да? Не, не просто хлебушек. Мы корки слезами не поливаем. Не, а у нас есть. Копеечка, может быть, там сто, двести долларов где-то находим, денег отложим. Обстановка есть. Да никто нас из квартиры не выселяет. Да? Скажу, у нас, мы не на улице. А когда у тебя отняли все, и в этот момент, чтобы удержать его от самоубийства, от погубления своей души, все, что надо было сказать: «Пойдем поговорим, посидим.

Пойдем, выскажешь мне». И ничего бы не было. Но вокруг него были люди, которым, по большому счету, было похер, плевать, что будет с вами. Хотите — стреляйтесь, хотите — режьтесь. Это позиция беса.

И для того чтобы, я еще раз повторюсь, прийти к Богу, надо сначала оглянуться вокруг себя. Оглянуться и протянуть руку помощи человеку. Может быть, поговорить с ним, может, пять копеек ему дать, может, его просто угостить, там, я не знаю, чаем. Вот заканчиваю нашу беседу. Я вам расскажу. Я провожал родителей на поезд, и подошел бомж. Это, это, это надо видеть. Это не человек, это пейзаж. Знаете, такой — ух, вот раньше таких называли бичами в Одессе. Бич. [Снег, он борзый], это корки содранной кожи, гной, вши. Ой, это, это ну не описать все.

Лохмотья. Он подходит и такой говорит: «Ой, Господи, помогите мне пятьдесят грамм водки выпить, мне плохо очень». По-честному так. Я говорю: «Что ж ты, голубчик, вот пятьдесят грамм…» А он так, видно, устал это все слушать. Сел прямо на снег. «Надоело мне, — говорит. — Хоть ты меня послушай, бородатый». Это он мне — бородатый. И у него есть тетрадка какая-то, засаленные бумажки, и он начинает вынимать. Вот такая стопка, вот такая — дипломы. Член-корреспондент Организации Объединенных Наций. Шесть высших образований, двенадцать языков. Это он мне бумаги, это не просто с его слов, я читал.

«Вот пришла [золовка] с зятем, а зять здоровый. Такой все мирно, все. [Переписал мне хату, мне вещи настоящие. Проведи], папа, ты мешаешь. Я и вылез, я и туда. Говорит, мы ж стали прописаны. А теперь все, он ответственный, [трясет]». Что мы можем сделать? Ну, подавайте в суд. «Ну, какой суд? Мне комплект белья выдали [до пять рублей]. Ну что, что мне делать, [что с жонглами] все? Вот бомжую десятый год». Говорит: «А дипломы, — говорит, — не пропил, не покупает никто. Я бы пропил уже, — говорит. — Не покупает никто». Стопка, двенадцать языков.

Вы себе представляете, что такое двенадцать языков? Я два, три — и не то, это так, это чепуха. А он член-корреспондент Организации Объединенных Наций. У него двенадцать, я уже знаю, ну, вот не знаю, стопка такая. Да вот половину мы все вместе взятые, может быть, сто языков не имеем. Но мы же судим по тому, что видим. А видим мы бомжа грязного.

Ну, в общем, там отмыли его, отпарили. К сестре он уехал, [привез ему еда]. Довольный такой, говорит: «Коровники работают, тепло. Детей учу, — говорит, — сам на английский язык». И для того, чтобы дать вам ощущение: я с одним человеком заспорил прямо в храме. Говорит: «Любой человек может найти помощь, если захочет». И прихожане подключились: кто прав, батюшка или этот человек? Я говорю: «Без вопросов. Значит, я, давайте с вами, ну, не то что поспорим, а вы мне… Значит, вы мне отдаете деньги. Ну, кому-то — мобильник. И вот так, как вы есть, три дня ночуете в сарае.

Вот так, как вы есть, без денег, без всего». — «А что я буду кушать?» — «Ну, это ваше будет дело. А через три дня я хочу увидеть, кто вам какой-нибудь, самое хотя бы, пакет хлеба».

Случай, это мы, это мы видели. Едем на машине, лежит человек. Остановились, люди вот так переступают, обмоченный какой-то дрянью. Все. И он, когда падал в лужу и перевернулся, и, знаете, [кошка], грязь, и все встают. Все. В больнице его сдали. Не спасли. Полчаса пораньше. Полчаса! А бесы все записали. Все. Человек, который на суд попадет, ему скажут: «А что ж ты, убийца? Ты же убийца, ты же человек». — «Кто, я? Да я в жизни не помню». Мы настолько заняты собой, любимым, ненаглядным, хорошим, что мы не то что вокруг не глядим или там под ноги.

Мы трезво не можем на свою душу взглянуть. Кто я? Что я за человек? В чем мне исповедоваться? «Ну, батюшка, грешная я, во всем грешная». — «А в чем?» — «Ну, так, знаете, бытовые грехи». Слово-то какое придумали — «бытовые грехи». Я вот думаю, мы с духовенством думаем, может, табличку такую напечатать, чтобы вот так читали просто и тут же грехи отпускали. Ведь же ничего не меняется от исповеди до исповеди. Мы так же само переступаем через этих больных людей. Мы плюем на этих бомжей. Это же люди. Это же творение Божие.

И то, что мы чище или лучше выглядим, нас никак не делает лучше их. Но у нас тут же, знаете, как это? «Ну, я, я-то лучше, чем вот эти вот. Я-то, посмотрите, я помытый, одежа на мне красивая. Вот, образованный, я же ничего там, это. Я-то». Ничего не меняется от года в год и из века в век.

Только некоторые люди напрягают свою гордыню, напрягают для того, чтобы поинтересоваться, а не померла ли соседка, если вот пятый день из дома не выходит. Я вот, например, позвонил. Она обычно… Я говорю: «У вас все в порядке?» — «Что ты мне звонишь?» Я говорю: «Ну, мало ли что там случилось». — «Смерти ждешь?» Я говорю: «Ничего я не жду». — «Что ты мне говоришь?» Мы не привыкли, когда о нас заботятся, и не привыкли сами заботиться.

Мы перестаем смотреть, перестаем смотреть в чужие души. Мы не плачем над чужим горем. Я вспоминаю свое детство. «Мама, можно „Спокойной ночи, малыши“ включить?» — «Нет, ты что? Дядя Леня умер». Дядя Леня [в том пантеоне, он и там живет]. «Дядя Леня умер». Ну, мы все знали дядю Леню. Нельзя включать. Дядя Леня умер, все.

Сейчас я отпеваю покойника. В соседнем доме свадьба. Я пришел: «Вы меня простите…» Ну, не в доме, а весь этот сейчас. «Ну так и так. Десять минут, перерыв, пойдите там, не знаю, покурите, там погуляете. Ну, десять минут. Ну, люди плачут. Двадцать восемь лет, саркома. Ну, молодой мальчик, мать в обмороке, папа там в слезах. Ну, ну, десять минут». Я вам даже не буду говорить, куда меня послали. Открытым текстом. «Что нам, — говорит, — что он сдох? Что нам-то с этого? [Чем, как мы должны стать], что он умер? [Поня] куда ему и дорога.

А у нас свадьба, все, иди отсюда. А то сейчас я этой бутылкой по голове, да и не очень». Это, ну, такой пример, знаете, такой чересчур, да? Но ведь мы-то поступаем так же. «Постучитесь, и Я открою». Соседке. Даже если вас не звали — «Все в порядке? Как? Просто я вас не видел». Вы молоды еще, не дай Бог что. Поинтересуйтесь, в каком состоянии могила ваших родителей или дедушки с бабушкой. Выясните, сестра, с которой вы уже там… «Но я, я со своей сеструшкой…» — «И часто вы общаетесь?» — «А, часто, батюшка, на день рождения и на Пасху.

Часто общаемся». Сколько человеческая жизнь? Что написано в псалме девяносто две? «Семьдесят, аще кто в силах, восемьдесят». Восемьдесят уже, я не знаю, сейчас. Это уже и не живут столько. Семьдесят лет — уже преклонный старец. Отец моей прабабки — сто три года, его мать — сто двенадцать лет. Семьдесят лет мальчишка еще был, а сейчас, извините, шестьдесят, шестьдесят пять лет уже. «О, шестьдесят лет, да, уже возраст». И это проходит, отцы. Господь, вот мы обращаемся ко Господу: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные». Сколько Бог будет ждать? Я-- один человек мне говорит всегда одну и ту же фразу.

Я его убеждаю в церковь. Говорит: «Зачем? Ну что я буду себя мучить? Я поживу, как мне хочется. Там, да? А уже когда старый я буду…» Просто я вас не видел. Вы молоды еще, не дай Бог что. Поинтересуйтесь, в каком состоянии могила ваших родителей или дедушки с бабушкой. Выясните, сестра, с которой вы уже там… «Но я, я со своей сеструшкой…» — «И часто вы общаетесь?» — «А, часто, батюшка, на день рождения и на Пасху. Часто общаемся». Сколько человеческая жизнь? Что написано в псалме девяносто две? «Семьдесят, аще кто в силах, восемьдесят».

Восемьдесят уже, я не знаю, сейчас. Это уже и не живут столько. Семьдесят лет — уже преклонный старец. Отец моей прабабки — сто три года, его мать — сто двенадцать лет. Семьдесят лет мальчишка еще был, а сейчас, извините, шестьдесят, шестьдесят пять лет уже. «О, шестьдесят лет, да, уже возраст». И это проходит, отцы. Господь, вот мы обращаемся ко Господу: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные». Сколько Бог будет ждать? Я-- один человек мне говорит всегда одну и ту же фразу. Я его убеждаю в церковь. Говорит: «Зачем? Ну что я буду себя мучить?

Я поживу, как мне хочется. Там, да? А уже когда старый я буду…» Потом где он это положил? Вот мы похожи на таких бурундуков. Отец Иона когда-то сказал шикарную фразу. Это стало кла-классикой. Я считаю, что с этой фразы, в общем, ушли те самые новые русские. Да. Как-то пришел к нему один новый русский. А мне сколько было? Лет четырнадцать. И вот он как-то пришел, а выпивший. А мы красили тогда, отец Иона был молодой. Ну как молодой? Он мог красить. И мы красили. Он выходит такой, этот красный пиджак, вот этот, знаете.

И он подходит, пьяный такой, красивый: «Что, монах, молишься, да? [Реки займаешь]. А у меня все есть: деньги, бабы, вон мерседес шестисотый. Что хочешь, у меня есть. И мне для этого молиться не надо. Я зайду, тысячу долларов дам, меня везде пустят». Ну, мы думаем, сейчас отец Иона что-то ему ответит такое, знаете, [разумит]. А он так кисть поставил и так: «Да, да, все». Стоит, кивает, и только я смотрю — слеза такая течет. И ничего не сказал. Только [глумились вот так на углу]. «Давай, там люди подошли, давай, давай, иди отсюда».

Ушел он. Прихожу я дня через два. Отец Иона уехал причащать в какую-то больницу. Всех их вызвали, монахов. Приходит, забегает так, дверь открывается, он заходит, а у него иконы две в келье. Такие, ну, только вот ручка видна, облупленные, там лика не видно. У него, видно, с какого-то храма ему намоленные иконы. И на колени туда, и в слезы: «Господи, помилуй Сережу. Господи, прости Сережу. Господи…» Что ж такое? Ну, какой-то Сергей, значит, нуждается в батюшкиной молитве. Он встает, глаза опухшие от слез. Он: «Андрюша, Андрюша, Андрюша, видел, видел, Сережу видел».

Кто этот Сережа? У него тысяча народу. Какой Сережа? «Ну тот, помнишь, в этом красном пиджаке. Помнишь, Сережа? [В Александров ездили]. Лежит, одежу на себя берет, слюни пускает. Все, Андрюша». С ума сошел. Потом так посидел отец Иона, успокоился. Говорит: «Да, вот тебе гроши, вот тебе деньги, вот тебе все». И тогда эту фразу сказал: «В Царство Небесное на шестисотом мерседесе не пускают». Вот с этого момента новые русские исчезли. Не пускают в Царство Небесное ни с нашими коврами, ни с нашими бурундуками, ни с нашими запасами. Никому это там не надо.

С другой стороны, [и так ли можно успеть]? «Батюшка, [же] голыми ходить?» Ну, в конце концов, банку варенья открыть, надо чай попить или еще что-то. Ну какой-то, ну-- дело не в запасе. Дело в том, что мы запас, и вот внутренний, как я его называю, коммунизм в нашей отдельно взятой квартире, наше благополучие ставим выше всего. Под трупом персидский ковер. Дожать всех, отобрать деньги у всех. Под трупом он лежит. Холодильник немецкий. Ты, ты, эти самые, трехэтажная работа, три смены себя выжать, поломать, [спалячить]. Холодильник стоит. Под трупом. Плевать на все, абы было то.

Что то, зачем оно понадобилось? Поняли, о чем я. Так вот, мы разобрали эту фразу. И когда бес подступает к вам, и вам кажется, что уныние и отчаяние переполняют наши души, вспомните, что сказал Господь: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и аз упокою вы». Ну, будем молиться.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить