Перейти к содержимому
ПротоиерейАндрей Прудников

Верую, Господи, помоги моему неверию

27:20 · Вера и доверие Богу

Текст проповеди

Текст расшифрован по аудиозаписи и выверен.

Время у абзаца — послушать с этого места.

И вы представляете себе, что его сын бесноватый. Если это приходилось скрывать от людей, от прохожих. И вот он принес его к Господу с надеждой на исцеление. И Господь, который никогда в жизни не брал никаких плат, ничего не требовал с людей, объяснил в очередной раз, что надо сделать, чтобы его сын был здоров.

И отец произнес замечательную фразу: «Верую, Господи, помоги моему неверию». Ну как же, тут верую, тут не верую, да? Ну, давайте возьмем с вами не далекие какие-то наши года, а возьмем, действительно, наши. Всё. Возьмем самый простой пример. Вот у нас болит голова, живот, нога, рука, ухо — неважно что, у нас просто болит. Мы чего делаем? Пьем таблетки. Врач таблетки прописал. Подождите, тогда так не получается. Мы вчера буквально, мы стояли в православном храме, называя себя православными верующими, и сами себя убеждали, что мы веруем в Господа. Но стоит только обстановке, ну, допустим, для нас что-то особенно важное, и мы идем на все средства, какие только возможны для того, чтобы сохранить то, что мы имеем.

Тут мы веруем, тут мы не веруем. Возьмем еще более простую ситуацию. Ну, болезнь это, может быть, понятно, да. Возьмем совсем более простую, да? Мы беззаветно, как говорил один мой прихожанин восьми лет от роду. Я его спросил, кого он любит. Он сказал, что он беззаветно любит баранки. Баранки. Баранки. Ну вот, да. Ну, маленькие. Беззаветно любит баранки. А баранки эти продаются на другом конце города. И что мы, не поедем?

Не считаясь ни с чем, ни с деньгами, которые мы туда-сюда на маршрутку, обратно этой и еще два пакета этих баранок. Мы стоим в очереди, не считаясь с тем, что нам ноги холодные в очереди, там кто-то толкается. Мы же очень любим очереди. Очередь — это проявление нашей, нашей сущности, происходящее. Обязательно в очереди мы постоим, обругаем наше правительство, наш парламент какой-нибудь, пообсуждаем, все кости перемоем, еще какую-нибудь чепуху поговорим. Вот мы достоялись. Прошло там полчаса, как мы в очереди стоим. Холодно, голодно. Мы купили баранок. И [из-за баранков рот] и опять на маршрутку обратно поедем.

Я такую сцену наблюдал. Вы знаете, встретились две прихожанки нашего храма. Я не буду говорить, значит, какие. Это неправильно, неэтично. Вот, значит. А я в машине сижу. Зима. Это год был или года два назад. Жду человека. Сказал ему, что я в машине сижу, и он меня ждет. И так, значит, смотрю на них, и они обе идут с Привоза. Мама дорогая, [сумки лошадью оборачиваются]. Там, наверное, тонн пять в этих сумках. И тут они встретились. Ну и пошел разговор. Минут через десять — а [шляпу] та на ногу поставила, та так сумку, та так сумку, та вот так сумку.

Ну, тут пришел мой приятель, значит, мы с ним поехали куда-то сделать какие-то наши дела, и он говорит: «На то место меня отвези, [где эти животные стоят]». Три с половиной часа с необъятными баулами!

И то достаточно прийти в храм и постоять десять минут. Ой, ой, ой, спина, где сесть? Ой, тяжело, ой, ой, ой, ой, начинают люди мучиться, начинается вот это вот. Вот вам простой пример. Достаточно затронуть наше «я хочу» и «мне нравится», и мы пойдем на любые меры, чтобы только, как говорится, удовлетворить себя. Всё для людей.

Вот и получается, что вчера в храме батюшка на проповеди говорил об осуждении, а сегодня мы встречаем Марью Ивановну, соседку, и в течение полутора часов рассказываем, какой наш президент плохой или, там, парламент, или с... или Вася, который пьет, ну, неважно кто.

Так где же мы? Где же мы настоящие? Вчера в храме, когда мы кивали головой батюшке, который говорил, что нельзя осуждать, и мы говорили себе: нет, надо заканчивать это осуждение. Либо сегодня на улице, где мы в течение полутора часов перемывали кости Марьи Ивановны. Где мы настоящие? А может быть, [и мыками не так]? А может быть, мы вообще забыли, какие мы настоящие?

Может быть, мы потерялись и нам надо срочно себя найти. Мы когда теряем себя, с нами происходят страшные вещи, потому что рядом с нами начинают умирать люди. И не только [из-за нас хуже].

Ходит такой человек, потерянный. Вроде верующий, вроде ест, спит, на двух ногах перемещается, в машинке ездит. А посмотришь на него — а человека-то и нет на своем месте. И своего мнения как такового у человека нет. И отстоять что-то свое, идеалы свои он не может, потому что и идеалов-то у него нет. У него осталась одна вера в себя. Я — в центре Вселенной.

И отсюда идут этот болезненный эгоизм, нарциссизм, самолюбие, потому что ничего больше нету, не к чему человека воззвать. Сказать: ты же отец, ты же мать, ты же верующий человек. А там нету ни отца, ни матери, ничего. Там есть я в центре Вселенной. А вспомните, с чего началось? С баранок.

Ну, вместо слова «баранки» можно все что угодно подставить. Ведь мы, допустим, идем где-то на Привозе. Вот эта картошка нам нравится, а эта не нравится. Никто не говорит: покупай какая есть. Нет, не в этом дело.

Дело в том, что надо свое «я» немножко из центра Вселенной подвинуть и думать об окружающих людях. И вот, знаете, я на воскресной школе хотим создать — я с матушкой уже говорил там у нас, [что поиски сильнее]. Мы хотим создать волонтерскую группу. Ну что такое волонтеры? Волонтеры — это люди абсолютно разные по занятости, по финансовому состоянию, по профессиям, но которые вместе собираются и безвозмездно делают какие-то добрые вещи. И вот на такую волонтерскую группу я посмотрел, это есть в Москве. Вот, значит, камера показывает: тот банкир, тот сантехник, тот пенсионер, она домохозяйка.

Еще одна женщина есть, у нее три фирмы огромные, она директриса, вот, два брата есть, которые на автомойке работают. Ну, такие вот разные. И вот они идут, вот журналисты: «Сейчас переедем туда», и они заходят в детский онкоцентр. Да, такая комната. Они, значит, рисуют себе нос, помадой рот, [уши такие снисходят]. И вот дети, которые онкобольные, уже практически приговоренные к смерти, они, значит, дают [калязованное] представление. Вот каждую неделю они, значит, представляют так, что дети улыбнулись, рассмеялись. Ну а журналист спрашивает, говорит: «А вы где-то этому учились? Ну, где-то преподают, учились где-то?»

Он говорит: «Да нет, мы вообще не умеем это делать. Но так как-то пришлось, сложилось, и мы, значит, вот этим занимаемся». Что подвигает людей делать добро? Как люди делают добро? Во имя чего люди делают добро?

Для чего человеку вообще тогда дана жизнь, если ничего не делать? И вот эта фраза, сказанная сегодня отцом в Евангелии: «Верую, Господи, помоги моему неверию». Маловерие точит нас, как червяк точит дерево. Иногда маловерие берет верх и съедает веру человека, и человек из прихожанина превращается в прохожанина. Заходит, свечки ставит, крестится, но веры уже нет. А иногда человек ломает свое маловерие.

И приходится человеку надеяться только на Господа. Знаете, есть монастырь, находится он в Метеорах. Это такая область — Метеоры. Вот представьте себе равнину, а на ней стоят горы, подобные перевернутому стакану. Огромная трехсотметровая гора с плоской площадкой, и там монастырь стоит. Так вот, нормального пути в монастырь нету. Значит, такая сетка, похожая, если кто помнит, на авоську, что мы иногда видим, да, и канаты. И вот садятся, и монахи начинают тянуть. Вы себе представляете триста метров в авоське? И каждого предупреждают, что канат не меняется, каким бы изношенным он ни был, каким бы изношенным он ни был.

И человек, который не уверен, лучше ему сначала пойти исповедаться, а потом подниматься в монастырь. И вот так люди стоят. И вот монах говорит: «Следующий! Кто? Подыматься». Люди стоят и думают: [а я-то стой]? Я как в это? А вдруг меня оттуда сорвет? Я ж костей не соберу. Так я верующий человек или я неверующий человек? Верующий — садись в авоську. Неверующий — иди на исповедь.

И вот когда кого-то первого подымают, и люди [из-за задраенных голов] смотрят, и у каждого в глазах вопрос: а я? Я! Я какой? И в чем выражается моя вера? Так я сяду в авоську или я боюсь?

Что мне делать? Этот вопрос становится перед каждым из нас. Вне зависимости, как давно человек ходит в храм. Человек может ходить пятьдесят лет в храм, а верующим не быть. Все мы, дорогие братья и сестры, стоя пред Богом, задаем себе этот вопрос: в чем должна выражаться наша вера? Она какая, наша вера? В чем она? В том, чтобы ходить в храм и свечки ставить? Может быть. Может, какие-то добрые дела? Может быть. Неужели мне достаточно каждое воскресенье прийти в храм, воткнуть свечку и можно назвать себя верующим человеком? Верующий — садись в авоську.

Один святой жизни старец... К нему пришли люди, а он много лет жил. К нему пришли к нему, говорят: «Вот, батюшка, значит, мы к вам пришли за советом». Он говорит: «А вы кто?» Они говорят: «Ну как кто? Православные христиане пришли к вам за помощью в жизни духовной». — «Христиане?» Тот говорит: «Да». — «Верующие?» — «Да». Он выволакивает такой, как срез, срез дерева. С топором. А, знаете, весь срез в крови, топор в крови. Он этот топор подымает, говорит: «Ну, кто верующий? Ложи голову».

Ну, люди говорят: «Как это, как это? Что, как это — ложи голову?» — «Ты верующий? Давай, сейчас проверим. Верующий — пойдешь в Царствие Небесное, а неверующий, зачем ты здесь такой нужен, а?» Ну, представьте себе шок людей. Люди там за духовным наставлением шли, да, там, о высоких материях поговорить, и им предлагают голову отрубить. Ну, люди стоят, значит, и-и идти еще они двое суток в эту гору, а назад-то за ними этот, лодка приедет только через два дня, и два дня еще туда идти. А что делать, они не знают. Но один думает: «Наверное, монах нам что-нибудь такое, испытывает нас, наверное.

Я сейчас это самое». Значит, положил голову. «Вот я, — значит, — верующий». Тот поднял топор, как шандарахнет возле его уха, так что аж по обух в пень вошел этот топор. Тот в испуге вскричал, говорит: «Вы что, с ума сошли? Я думал, вы шутки делаете». — «Пока топор возле твоего уха не звякнет», — ответил святой. Верующий человек. Подумайте, как правильно он сказал. Сколько мы читаем жития святых, когда человек выходил перед этими плахами окровавленными, перед того, как Рим мучил, страдал железными когтями, или вот плетки эти семихвостки со... они из воловьих жил с монетой на конце, они — кожа под ними разрывалась до мяса.

Семь плеток, десять плеток — мужчина терял сознание, двадцать плеток — мужчина покойник. И человек, видя страдания, выходил и говорил: «И я верующий человек. Давай, бей меня». Мы сколько читаем такое?

Я задавал себе вопрос: а я бы вышел? Конечно, от нас этого сейчас никто не потребует. Никто не хлещет по, по ногам, никто головы с руками не рубит. Этого не происходит. Так в чем должна проявляться наша вера?

В чем? Ведь у нас с Богом, я часто думаю об этом, общение товарно-денежное в большинстве своем. Я Тебе свечку, а Ты мне вот это, вот это, вот это и еще вот это. Я Тебе — я к Тебе пришел на службу, да? А Ты мне вот, значит, мне по службе продвижение надо, или денег надо, или вот там чтобы у меня сложилось в семье надо. И дай мне вот это, а вот это тоже мне надо, и вот это. Вот это дай, дай, дай, дай. Это, слушайте, что Бог слышит постоянно от нас.

Мы с Ним не разговариваем, мы перестали общаться с нашим Творцом, мы перестали разговаривать. Мы постоянно что-то требуем от Него. Мне нужно, я хочу, сделай для меня. А когда же мы что-то принесем Богу? Когда же мы попытаемся хоть что-то дать Господу? Какое-то свое исправление, какое-то свое, какую-то исповедь более духовную. Бросил курить. Пришел ко мне человек, юноша, и говорит: «Я когда захочу, тогда и брошу курить. Я когда — я очень сильный человек». Без вопросов. Я вот — пожалуйста. Я не обязан тебе верить. Сильный человек, верующий. Очень хорошо. Мы проверим на один день, один день.

Не надо там, один день ради Господа. Покажи нам свою силу. И он целый день ходил, подувшись, держал себя в руках. Вот, ну и, значит, к концу дня, уже когда двенадцать часов пробило, ему человек, ну, его напарник дает ему пачку сигарет, и тот ее взял, и у него руки, значит, и он ее быстрее раскручивает. Я говорю: «А еще один день для Бога?» — «Не, не, вы, вы, у нас был договор на один день». Всё, вера закончилась. Может быть, мы сможем душу свою спасти таким образом, исправлять ее каждый день.

Вы знаете, это очень сложно сделать. Это легче сказать, чем сделать. Каждый день прийти к Господу. Господи, сегодня, сегодня я не уверен в своих силах. Я постараюсь. Сегодня я не покурю, скажи, Господи, ради Тебя. Сегодня у меня тяжелый день, Господи, но я сегодня целый день ради Тебя не курил. Вот изо всех сил старался. Очень хотел, но я старался. Мы двигаемся вперед от исповеди до исповеди. Наша душа занята духовной борьбой. Что-то происходит, мы двигаемся вперед. Вот это и означает: «Верю, Господи, помоги моей невере». Слова, которые можно приложить к любому из нас, стоящему здесь.

Слова, когда мы, с одной стороны, понимаем, что кроме Господа у нас никого нету, кто может нам помочь, а с другой стороны, понимаем, что вера наша слабенькая, более чем слабенькая. Более чем такая, знаете, шаткая. И, может быть, для того, чтобы укрепить эту веру, нам нужно посмотреть вокруг себя. Возле каждого из вас есть человек, которому хуже.

Вы знаете, один у меня зна-знакомый есть, он журналист, и он снимает такие фильмы, так сказать, ну, вот он — ему нравится, у него деньги есть. Вот он снимает такой фильм, значит. Он договорился с одним человеком, одел его, знаете, костюм, портфель, значит, всё. И с ним договорился так: ты сейчас пойдешь по улице, вот люди идут, всё, иди падай, падай. А у него галстук и белая рубашка, всё. Падай и лежи. Тот пошел, упал. Люди, значит, сразу к нему подскочили. Что с вами? Скорую сейчас вызовем, всё это самое. Потом он берет этого же человека, он идет в секонд-хенд, берет какие-то там вещи, мажет сажей, лохмотья, его три дня одеколоном поливает.

Иди опять, он сам. И вот камера снимала. Он говорит: «У меня тридцать минут съемки одного и того же места». Вот тридцать минут человек упал, через него переступали, об него запинались, его пинали ногами, на него плевали сверху. Лежит тут какая-то мерзость. Фу, что ты тут разлегся?

Так происходит каждый день в нашей жизни. Мы можем пройти мимо умирающего только потому, что он одет в лохмотья. Знаете, есть, я не успел, я хотел очень просто постоять с этой женщиной. Это католическая монахиня, мать Тереза. Я не успел, она умерла. Я даже [те дни] вот много лет собираю. Знаете, как началась ее жизнь? Их было шесть подруг, шесть подруг. Они не были монахинями тогда, они ходили в храм. И вот в одной из областей Индии началась бубонная чума. Ну, кто не знает, это очень заразная болезнь. Достаточно только дыхнуть, и ты заболел.

И вот шесть семнадцатилетних девочек пришли вот в эту гниющую, вот район. Представляете себе? Ни врачей, ну никого там. И так людей там особого нет. И вот они начали ухаживать за очень больными людьми. Ну, что могли делать? Воды принести, повязки постирать с гноем. Там, это самое, закопать умершего. Ну, что могли они делать? И так продолжалось полгода. И журналист у нее спрашивает: «Скажите, а где сейчас вот ваши подружки?» Они, говорит, умерли еще в первую неделю. Но оставшиеся пять месяцев она же никуда не ушла, несмотря на то, что они умерли.

Понимаете? Вот это головоломка. Вот это сила веры. Она осталась жива, потому что ей было наплевать, что происходит с людьми. Потому что она веровала. Для верующего человека нет ничего невозможного. Так об этом сегодня библеисты пишут. Верующий человек — для него нет ничего несбыточного, невозможного. Вера может поломать болезнь.

Я, я был свидетелем многих вещей. Что такое рак четвертой степени, представляете себе? Вот рак четвертой степени, человека принесли на носилках. Врачи дают от двух недель до месяца жизни. И человек говорит: «Верю, Господи», — встает и идет домой на своих двоих. Нету болезни, которую бы вера не смогла поломать. И мы, болея и глотая таблетки, только расписываемся в своем безверии, в своем безбожии, что, конечно, очень тяжело. Заканчивая проповедь, что я хочу сказать. Слова вот эти — «Верю, Господи, помоги моему неверию» — они очень знаковые для каждого из нас, очень важные.

Потому что человек верующий, истинно верующий, сколько бы лет он в храм ни ходил, сколько бы постов он ни соблюдал, каким бы потомственным христианином он ни был, он понимает, что чем дальше он верующий, тем больше он видит то, что он слабоверующий. Чем ближе к свету, тем больше темноты. Чем ближе к Богу, тем страшнее драка с бесами. Можно прятаться всю жизнь, защищаться, уходить, но рано или поздно вам всем и мне приходится выйти и сказать: «Дальше я не отступлю, я не продам своих. Дальше только через мой труп». И бес бьет и кусает больно.

И бьет прежде всего со стороны домашних, потом со стороны сотрудников. Ты что, в храм ходишь? С ума сошел, что ли? Что ты вот это постишься, что ты себя монахиню сделал? Что, что такое? Да, все слышали такие вопросы. Рано или поздно каждому из нас приходится выходить навстречу с таким бесом. Победишь его здесь — он вылазит там, победишь его там — он вылазит здесь. «Верю, Господи, помоги моему неверию». Ну, идем молиться.

Нашли ошибку в тексте? Сообщите нам

Есть вопрос? Задайте его в беседе — ответ найдётся в словах отца Андрея. Спросить