Багата людина
Текст проповіді
[Что я был], да. А так вот он имел ворота. Ворота, [под пол метра]. Ворота. Но что было интересно, каждые ворота обложены были налогом и стояли налоговые инспекторы. Ну и по… потому мытари, мытари. Нелюбимые они были очень людьми, потому что собирали деньги. Вот. И вот очень много таких было ворот: были Золотые ворота, были общие ворота. То есть, но, по-моему, с севера Иерусалима была большая промоина, то есть приблизительно по пояс была оставлена выемка в стене для стока воды. Потом вода проточила, и это было приблизительно вот, я не знаю, там, по плечи мне.
Вот такая вот промоина, такая большая она была, и её не заделывали, потому что через неё выходили нечистоты. И там мытарей не было. И вот жадные люди, они ставили своих верблюдов на колени и с другой стороны ворот насильно — верблюд срывал кожу, бился головой. Ворота назывались «Игольные ушки». Вот отсюда в Евангелии говорится: «Легче богатому пройти, верблюду пройти через игольные ушки, чем богатому войти в Царствие Небесное». То есть это не аллегория, это истина. Была такая ситуация, когда жадные люди лезли. То есть, как правило, человек, имеющий верблюдов, — это люди не бедные.
То есть верблюд — это тягловый скот, это как, вроде, грузовая машина. То есть его сдавали в аренду, и он приносил деньги, он давал своему хозяину прибыль. И, как правило, вот эти люди были жадны настолько — вот вход в Иерусалим, по-моему, был четыре [пеня, пеняги], четыре, четыре копейки. Верблюд, конечно, давал намного, он давал динарий, золотой динарий, он был намного других денег стоит. И вот представьте, если [эти приметы], эта притча на наш язык, то есть богатый человек был жаден настолько, что ему легче было убить своего верблюда, потому что многие животные там погибали, их вытаскивали уже мёртвыми, вот, чем заплатить четыре копейки.
Вот. Вот это, об этом и идёт притча. Почему? Ну, на самом деле, вот мы сейчас все так стоим тут и думаем: ну какой я богатый человек, слушайте? У меня, кроме долгов и кредитов в банке, в холодильнике мышь повесилась и две пачки крупы, и всё. Больше у меня ничего нет. Ну какой я богатый человек? Ну я богатый человек? Не, я бедный человек. Поэтому притча эта ко мне касается в минимальной мере. Давайте я вам предложу простую ситуацию. Представьте себе, я прихожу к вам и говорю: «Вы знаете…» — ну, не я как отец Андрей, а я как мужчина.
«Вот знаете, я вас видел вот там, на улице, я богатый человек, вы мне очень понравились. Вот знаете, глаза какие-то у вас, волосы. И вы знаете, я понимаю, вы бедно живёте. Я решил вам выделять две тысячи долларов ежемесячно, просто так. И тут кошелёк, пожалуйста, получите. Ничего мне от вас не надо, просто вот это вот филантропическое движение души».
Интересно, правда? Ну, ты думаешь: кто это? Что это? Бежишь с этими деньгами. Банк говорит: «Нормальные деньги». И начинается: тому двести, этому триста. [Это когда никто тратить не будет]. Постоянно нос вперёд, как будто скрытая камера, куда улыбаться, да, там что-то. А деньги лежат, всё. Человек начинает раздавать долги. Он три месяца, например, вам присылает опять две тысячи долларов. Пожалуйста. Так, долги отдали, значит, так уже, значит, там [диван отправили всем], ремонтик какой-то. Так, подкопили на машину. Там через четыре месяца машинка неплохая. Так, уже, значит, мы покупаем, покупаем колбасу [не не военную, а короляльную], уже окорочка мы не используем, мы курочку на ферму едем покупать.
И жизнь меняется. Ну, какие-то шмотки покупать свободно, да, деньги свободно есть. И так проходит два-три года. Два-три года. Многое изменилось за эти годы в нашей жизни. Мы купили другую квартиру, хорошая машина у нас. Мы стали хорошо питаться, одеваться. Там годик собирали деньги, поехали в Египет какой-нибудь, там ещё куда-нибудь, там ещё. И вот приходит этот человек и говорит: «Знаете что, я вот на вас посмотрел на улице и ошибся я, вы мне не нравитесь. Всё, не буду я вам ничего больше давать. До свидания».
[Он опять отменил]? Не, ну вот, до свидания. Знаете, что с вами произойдёт? Минимум — вы сойдёте с ума. Максимум — вы попытаетесь покончить жизнь самоубийством. Вы перестали зарабатывать свой хлеб. Вы привыкли есть с рук. Вы забыли, что такое встать в шесть утра, пойти на вечерний рынок и купить там на захудалой [колдочке] какой-нибудь там помидор или огурец. Вас это не интересует уже. Такие простые ситуации были уже в жизни. Ваша жизнь изменилась. Вы перестали надеяться на Господа Бога и на свои силы. В этой притче сказано о том, что богатый человек не может найти спасение [ни] вследствие своих денег.
Все эти мутации души, которые происходят у него. Вы знаете, мне доводилось с многими такими людьми, более чем, мягко говоря, обеспеченными людьми, более чем. То есть и миллиардеры, и миллионеры. Мне приходится общаться. И когда тебе говорят: «Батюшка, а вот можно так и так сделать?» Я говорю: «Можно, но это проблема». — «Сколько? [У меня, говорит, этих проблем не решается деньгами]. Всё решают деньги». Чепуха. «Сколько? К кому пойти? Кого поднять? Что? И Блаженнейшему есть ход. Куда? Что? Сейчас всё решим. Всё». Я говорю: «Очнись, остановись, опомнись, давай на исповедь». — «Исповедь?
А что это?» — «Ну, ты приходишь и говоришь о своих грехах». — «Так, хорошо, давайте по-другому. Я завтра занят, я вам напишу бумажку и денежку, и вы сами там почитаете». То есть человек автоматически пытается всё решить и, ну, купить, решить с помощью денег. Это мутации, которые происходят необратимые. Где грань между человеком богатым и человеком небогатым? Если вы способны остаться Машей, не «Марь Ивановной, будьте любезны», а Машей, как вы были до богатства, — всё хорошо. Если вы вот это: «Будьте любезны, не Маша, а Марь Ивановна», то все к тебе: «Машенька, я тебя с детства…»
«Какая я вам Маша?» Да? Сразу вот это вот меняется мгновенно. Вы знаете, у нас был случай со мной, я помню, очень неприятный. Мы поступили в те года, когда я поступал, это были очень тяжёлые года. Мы поступали, у нас был, семинарий было всего три: Москва, Санкт-Петербург, Киев и Одесса — четыре. Это сейчас больше открылось, а тогда нас было десять человек, наверное. Десять человек. И, конечно, конкурс был, ну, ну, просто изматывающий, изматывающий. То есть сравнивали стихи и сочинения, и «расскажите [о вашем цветом], который вы прочитаете», ещё что-то. То есть всё, ну, до мельчайших сравнивали.
И вот мы когда поступили, конечно, это, ну, очень тяжело было. Нас поступило сто пятьдесят человек на поток, а закончило пятнадцать. Пятнадцать человек закончило у нас семинарию. За десять… За десять, да. Тридцать человек сразу ушло домой. Нецерковное поведение. Люди не готовы стать священниками. Тридцать человек в первый же месяц ушло домой. Так вот. И вот одного мальчика, ему говорят: «Ты знаешь, владыка набирает иподиаконов». Иподиакон владыки, слушайте, это значит, ну, вот эти ребята, которые вот так они [крестарят], да? Они ухаживают за владыкой, там его [гладят], его, там за службой подают свечи.
Конечно, к ним отношение другое. Можно там занятия немножко где-то [промантирить]. Ну кто из учителей будет иподиакона трогать уже у владыки там, что вы. И вот мальчика назначают иподиаконом. И вы знаете, такой он был парень хороший, знаете, какой-то, ну, такая у него была, такой компанейский. И вот его утром, ему говорят, [что ты сидишь], будешь иподиаконом. И обед, ну, обед, понимаете, тогда в те года у нас был [строгим действом], потому что нас кормили на тридцать восемь копеек в день. То есть не за раз в обед, а в день.
Это было очень мало продуктов. Очень мало. Это, ну, мы голодали. Вот. И вот он сидит, а там [чёткость], знаете: два половника воды, которые назвали супом, солёный огурец, две картошины и четвертушка хлеба. Вот так и вот так вот. Он говорит: «Я не буду есть». То есть в здравом уме человек от обеда не отказывается. В восемнадцать лет, на свежем воздухе, он постоянно хочет есть. «Коль, а что ты не ешь?» Он там Петя, его зовут. «Что? Что тебе надо? Сиди вот здесь, свою тарелку ешь». Три часа прошло, три часа, и человек вот так поменялся.
Я сам читал докладную записку ВОХР Соловков, эээ, СЛОН, спецлагерь особого назначения, СЛОН назывался на Соловках, что им не хватает охраны. Ну, много поток. Тогда ж подписывали по пять-шесть тысяч приговоров в день, тройки подписывали, не хватает охраны, и им разрешили брать с этапа. Ну, когда этап — это когда гонят, это сейчас на этих поездах, а тогда пешком гнали. И вот с этапа кто? Здоровые ребята. И их селить в отдельном бараке и давать на пятьдесят грамм больше хлеба. Им дали палку, чтобы гонять этих своих же собратьев, и всё.
И пятьдесят грамм больше хлеба. Всё. Больше… они такие же заключённые, их так же могут расстрелять. И он пишет: «Просим разрешить ликвидацию там четвёртого или одиннадцатого барака раз в три месяца, так как зверства невыносимые». Вот. То есть те, которые бежали, осуждённые, вот которые бежали вместе со всеми, — даже убийцы, ВОХРы не лютовали над ними, как свои же. Забивали насмерть, разрывали руками. Человеку дали палку и пятьдесят грамм хлеба больше. Всё. Они ничего больше. Разрывали, отрывали головы руками, понимаете, когда убивали. Это самое — власть человека. Помните, старая пословица есть. У старых людей говорят: о, этот человек прошёл Крым, Рим и медные трубы.
Что это такое? Это слава, власть и деньги. Три цепных пса ада, которые спускают на человека беды. Слава, власть и деньги. Если слава, допустим, как бы, ну, мы с вами ещё не какой-нибудь там [Моисей или там Дувачев], что мы прославились. Власть и деньги — это два молота, которые плющат любого человека. И именно об этом говорится сегодня вот в Писании. Есть возможность у вас избежать власти и богатства или денег. [Сказал я ему], мы сейчас вот так придумываем: «Ну что такое, батюшка? Это ж деньги, это ж гроши! Да я ж могу их на добрые дела их отправить.
Я смогу там дом милосердия построить, я могу детский дом бабахать, я компьютеры куплю куда-то, ещё что-нибудь». Угу, может быть. А кто из нас сейчас может гарантировать хотя бы себе, хотя бы втайне, что он вот так не мутирует, как вот этот мальчик от власти, что не сорвёт у него крышу, что не ошалеет он от денег? Сколько, знаете, ко мне приходит людей, которых приходится, ну, не знаю, на грани психиатрии, на грани шизофрении вытаскивать. Когда у человека было всё: машины там, знаете, квартиры, счета в банке, всё. А потом так — щёлк!
— и что-то произошло другое в его жизни. И жизнь заканчивается. Он говорит: «Как, я не понимаю. Понимаешь, как это я не могу себе позволить вот пойти в ресторан и съесть там, значит, что хочу, то и съесть? Как это я не могу себе купить машину? Как это я не могу там, значит, какую-то женщину себе? Как это? Как это? Как это? Мне надо, мне надо. Я, я схожу с ума. Где, где, батюшка? Давай молиться. Что?» Пришёл человек один: «Батюшка, у меня арестовали счета, карусе…» — всё, и начинает снимать кольца, кольца.
«На, помолись, помолись». Я говорю: «Очнись, опомнись». И мы с ним часов шесть просидели. Уже меня миряне ждали. Я говорю: «Давай исповедуйся». Как зацепились. Он и плакал, он и рыдал. И вот он, когда это вышел, пришёл ко мне этот самый [настоятель] и говорит: «А ну их в баню, эти деньги. Ничего, кроме горя, они мне не принесли». Мы… он пришёл такой вот счастливый, глаза светятся. И вот прямо ему звонят и говорят: «Счета разморозили, приходите, снимайте деньги». Вот здесь, в монастыре. И он раз — и [такое бух, опять пыхнули].
Потом он вспоминает [про что день], говорит: «Я думаю, да, батюшка, куплю я себе участок земли, теплицы поставлю. Я всегда хотел это, а всё остальное…» И он, я вот не помню, там, где он родился, где-то детский дом, где он почти шестьсот тысяч перечислил туда или на что. Потом, правда, приходилось звонить в детский дом и попросить забрать деньги с банка, потому что они подумали, что это шутка. Шестьсот тысяч долларов за детский дом никто не перечислял ещё. «Да заберите!» — «Да что вы нам рассказываете? [Один год], а здесь шестьсот тысяч долларов».
Вот, то есть в этот момент, да, и я вот, вы знаете, с ним увиделся, вот прошло уже, ну, лет десять, и он, вы знаете, что я его увидел на Привозе. Стоит дядька с мозолями, довольный, загоревший. Говорит: «Это, батюшка, родничок. Ты, говоришь, попробуй. Какие у меня огурчики, а? Ещё такого я счастья не, не, не, не видел. Свои, руками, родные. О, смотри, возьми». Понимаете, счастливый человек. Вы можете мне сказать следующее: «Ну, хорошо, батюшка, ну, понятно, ну, ну есть у нас там в загашнике триста долларов или какое-то количество, что, всё раздать, вообще, что всё вообще, это самое, там, на макароны купить?»
Не в этом дело, сколько у вас есть. Не в этом дело, сколько на счетах есть. Вопрос в другом: можете вы справиться с этими искушениями? Сможете вы этого беса убить в себе? Останетесь вы Машей, а не Марьей Ивановной? Вот в этом вопрос. Вопрос в том, сможет ли оно от вас отстать или оно вас съест. Как мы знаем таких людей, как часто перед глазами была Маша, стала Марья Ивановна и плюёт сверху на людей. Когда вот пришёл ко мне вот один богатей, вот я рассказывал, может быть, пришёл такой, он обеспеченный человек, знаете, самый.
Я ему говорю, я говорю: «Голубчик, ты десятину платишь?» — «Какую десятину?» Я говорю: «Надо на детский дом, надо на стариков давать, надо это, надо, сынок. Сколько и кому — решай сам. Это твоё решение. Но всегда запомни — надо делиться. Бог тебе дал — пойди к нищим, пойди в детский дом, купи игрушек детям, пойди апельсинов старикам купи, молока, как, помню, они уже забыли, как оно выглядит, это молоко».
«Хорошо», — сразу в глазах, — «хорошо. А я приношу газеты, мы это обсудим». — «Сынок, не надо, нельзя это так делать. Правая рука не должна знать, что делает левая. Принёс и забыл». И вот мы с ним спорили. Вот он мне говорит: «Батюшка, делятся на три, на две категории люди: волки и овцы. А я никогда овцой не буду, я волк, я буду грызть, я буду брать, сколько мне надо». Я ему говорю: «Сынок, ты забыл о третьей фигуре — пастухе». Видит он волка в овцах, достаёт ружьё. Хлоп! И [вестишь] ты перескочил на тот свет.
Всё, заканчивается. Ведь какой-то налоговый эксперт, он себе… «Куплю». Не всех можно купить, не всех. Не надо мерить по себе, не все продажные. Да, люди нищенствуют. И когда ты свои вот эти двести-триста долларов, у лю… у людей сразу в голове: так, я долги отдам, куплю [паять] на туфли дырявые ребёнку, куплю к школе одежду. У людей сразу это самое дело. Ты пользуешься тем, что сейчас тяжёлая обстановка в стране. А она… узнаешь ты из какой-то налоговой инспекции, как вот у нас был, эээ, такой старичок, как преподаватель семинарии, уже покойный.
И вот, знаете, недоучившиеся семинаристы, ну, приходят: «Батюшка, и так, ну, поставьте мне там четвёрочку, троечку, а я вам что-нибудь там, кабанчика какого-нибудь там с прихода, винца вам привезут». А он старичок уже был такой. И приходит это, он каждому отвечал по-своему. И приходит к нему под это, вот это, тогда, помню, тысячу купонов, знаешь, что называется, [подведомственных]: «Батюшка, вот вам на конфеты».
«Молодой человек, я не ем сладкого, у меня диабет, принесите билетик». И вот он так каждому, знаете, вот это. «У меня, — говорит, — уже изжога от ваших конфет, — говорит, — забирайте всё это, вы будете отвечать». Вот. Ну, такие были у нас, знаете, человек поступил так, эээ, годик продержался и, это самое, и уходил. Они обычно пытались в обход, эээ, закона как-то это, там. Вот такой тип припрётся, и ты будешь нищий, голый и босый, он тебя разденет по закону.
Каждый из нас, каждый из нас вот эту дилемму — чем я богат — переживает по-своему. Деньги, душа, финансы — всё, что угодно. Ты не можешь поделиться своими деньгами? Сейчас тяжёлые, [кому не бросать какую-то деньги], всё понятно. Мы вот на какой-то проповеди это обсуждали, да? Сходите сегодня в боль… в больницу, купите килограмм апельсин, зайдите в любую палату: «Здравствуйте. Вот пришли вас проведать. Мы православные христиане, вот вам по две апельсинке, выздоравливайте». Тогда есть шанс нарваться.
Я помню, бабушке одной принёс апельсин, а она говорит: «У меня квартиры нет». И ничего не получится. Понимаете, люди, люди не привыкли, они не понимают. Зашли к тебе люди, принесли апельсин. «Ты что, с ума сошёл? Как это просто так?» Я вот, как сказать, в больнице вот лежал, в кардиологии. Там вот кормить начали, знаете, вот как вот приходят: «Кушать будете?» Это же невозможно. «А молочка свежего хотите?» — «Я уж с ума сошёл? У меня сердце больное. Что значит? Как это так? Какое молочко?» А вот люди, люди, у них ферма, они в конце дня не продали бидон и привозят, пожалуйста.
Просто [доза довести], оно скиснет. А у них там тридцать-сорок коров, а бидон — это две-три, это одна корова или две за сутки уйдёт. Пожалуйста. А? Нету денег? Придите к человеку. Всегда в больнице есть самый, самый вот он бедный, неимущий какой-то, [велика актера]. Спросите: «Ну как? Ну, расскажите, как тебе? Мы помолимся за тебя». Давай. «Вот мы просто с храма пришли». Слабо?
Вот сегодня и посмотрим, слабо или не слабо. На потом благие дела не оставляются. «Потом» и «завтра» выдумал сатана. Есть «сейчас» и «сегодня», потому что ему сейчас, этому неимущему человеку, хочется внимания. Когда мы лежим в больнице, нам чего хочется? Выздороветь и чтобы кто-то пришёл, сказал: «Ну как ты? Ну что ты?» И ты в шестьдесят седьмой раз рассказываешь, что тебя, как тебя забрали, и как скорая приехала не сразу, и какие анализы тебе сделали. Да? Я вот когда лежу, я вот засекал, мне одну и ту же историю, как я сюда попал, ну, раз, наверное, по сто рассказывать в день.
И уже так я собирался людей побольше, чтобы [одним чантом завести] и рассказать, как, как меня забрали в кардиологию. Богатство. Здесь понятие не финансовое, здесь понятие силы души. Знаете, заканчивая проповедь, не могу не вспомнить: мы как-то с одним человеком попали в тайгу. Ну, в тайгу, ну, так получилось. Триста километров до, эээ, до поста пришлось чапать. Такая история. Это только в фильмах там, знаете, в этих кабанов топором кидают там, зайцев руками ловят, а в настоящей жизни кабана пушкой взять тяжело, не то что топором. И вот мы хвою жевали уже там где-то, мы где-то дней четырнадцать, четырнадцать.
У меня здесь кровь пошла уже, начали зубы вот, ну, [есть хочешь, есть умеешь]. Хвою жевали, там какие-то нашли грибы, шишки. Ну, такое. Дошли, в общем. Я его в больнице спрашиваю: «Послушайте…» Каждое утро до блеска, до, вот знаете, до, до какой-то маниакальной шизофрении он чистил сапоги. Они у него не просто блестели, они уже, не знаю, они отображали солнце, и через полчаса они были снова грязные. И каждое утро он их опять мыл и чистил. «Зачем ты это делал?» Я говорю: «Шестнадцать дней я смотрел на тебя, как ты чистишь до блеска».
И брился ещё, знаете, он брился прямо вот до синевы. Он говорит: «Потому что было очень страшно. Дойдём, не дойдём, там волки. Было страшно. Так вот, чтобы не оскотиниться, не кинуться на землю с криком: „А-а-а, мне страшно“, — я нашёл такой выход, я чистил тут». Скажите мне, а мы с вами в каком состоянии сейчас находимся? А мы с вами не оскотинели, а? Нету у нас этого, когда «я, моё, мне и у меня»? Мы с вами как? Вот этот вопрос мы вам советуем: задавайте себе каждый день, с утра или с вечера, всё равно.
Если хотя бы один раз вы помедлите с ответом, и на ум вам придёт: «Да нет, я же приличный человек, у меня всё хорошо, я люблю людей, я помогаю всем», — бегите к врачу, бегите в церковь. Сатана рядом. Либо вы сходите с ума. Ну, вы мои.