Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

Боротьба за віру

29:05 · Віра і довіра Богові

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

Мы не знаем. Вернее, как мне сказал один человек, я у него спросил: что, а, потом происходит? Он мне говорит: «Потом обычная жизнь». Как так обычно? Что человек делает после Пасхи?

Выходит, что смыслом Пасхи являются разговины. И вот мы всей толпой, прости Господи, весело помахивая колбасой и тазиком оливье, встречаем Бога. Ну, хорошо. Сели разгове… Дальше что? Где пасхальная радость у нас? Где торжество? А его нет. Какая, говорит, такая пасхальная радость? Я одному человеку говорю, его встречаю в храме, говорю: «Христос воскресе!» А он говорит: «А уже язык устал вот это повторять все время». Все, нету Пасхи. Пасха у нас дальше колбасы и оливье не двигается. У нас Пасха — ой, как хорошо. Пасха — обычная жизнь. Можно снова что хочешь есть, что хочешь делать.

Ура! Какой позор. Какое великое Божье должно быть разочарование в нас, которые встречают Сына Единородного Божьего, Который распялся за меня, за каждого из нас, здесь стоящих, колбасой. Обычная жизнь. Ну, потрудились. Ну, помучались.

А потом все, делай что хочешь. Чего вам пострадать? А Пасха, она, извините меня, до самой Троицы. Приветствую людей: «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!» Так как же так произошло, что мы с вами стали потребителями по отношению к Господу?

Дай. Дай. Это единственное слово, которое зачастую Бог слышит от нас. Попробуй подойти на улице к любому человеку и скажи: «Дай рубль». Он скажет: «Извините, уважаемый. Значит, дай? Я его заработал. Кто вы такая?» А с Богом можно. Можно, можно, не ругает Господь. Мы ж не ого-го, вагонами не перевозим.

Я когда одного человека спросил, почему он электричество ворует, он мне очень твердо сказал: «Мне государство должно». Я говорю: «Как это, [царь,] должно?» Он говорит: «Ну так». Должно и все. Вот мы так тоже считаем. Бог нам должен, и все. Дай.

Что значит «дай»? Как, как, что это за формулировка по отношению к Господу? Разве в какой-то молитве мы можем это слово из трех букв «дай» прочесть? Вот вспомните, может, есть какая-то молитва, где написано «дай»? «Подай» — да, а «дай» нету.

«Помоги» — да, а «мне надо» — нету. И причем не просто это «подай», а сейчас, понимаете, вот так ногой прям топнет. Я наблюдал за людьми. Ногой прям топнет. «Ты что, Господи, не видишь, что мне плохо? Ты что, слепой? Мне надо вот сейчас». Что это за, за отношения наши с Господом? Хорошо. А как должно быть?

Какие у нас могут быть отношения с Богом, когда, э, мы плавно из прихожан превращаемся в захожан? Знаете, кто такие захожане, да? Это человек, который заходит в храм, ну, иногда, ну, по пути. Прихожане — которые приходят в храм регулярно. Не потому, что так надо, а потому, что ему так хочется, потому что он без этого обойтись не может. А есть захожане. Люди, которые, идя на работу, иногда раз в неделю заскакивают поставить пяток свечей и считают, что это вот достаточно. И рассуждают они действительно так: «Не, надо, надо, надо, надо».

Надо пойти в церковь, надо. Ну, в эту неделю на дачу едем, там сажать надо, там надо следующей. А в следующую неделю там же ж надо — у Коли день рождения. Ну, как-нибудь. Ну, ну уж, уж вот, вот уж там уж Троица, уж точно пойду. А уж, уж ну, а надо, надо, надо. И вот это «надо», но никто никуда не ходит. Знаете, я один раз присутствовал на таком лицемерии. А, совершенно случайно я попал на, а, вот взрослые женщины собрались в гости, и вот хозяйка заносит вот такой торт.

И все смотрят на торт и говорят: «Ну что, что же, фигура полетит». И вот, ну, все режут, но все охают, что ой, это ж ой, столько калорий, а продолжают резать. Положили, уже пододвинули каждая к себе. «Ой, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Нет, нет, нет, нет». И вот это вот все. И вот когда все сели, ну, знаете, такое. И вот они все говорят: «Нет, все, девушки, завтра садимся на диету». Никто, конечно, никуда ни на что завтра не сел. Вот так мы с вами поступаем.

То есть мы здесь понимаем, что без Бога мы жить не можем. А вот до мозга это не доходит. И наступает момент, наступает момент, когда нам не просто плохо, а нам хуже всех. Вот как говорят, подкатило. Когда жить не хочется. Утром… вот мне один прихожанин говорит: «Утром глаза открываешь и говоришь: „Господи, почему я сегодня ночью не умер?“» И это не позерство, не, а, ну, знаете, как молодые люди там влюбляются, как они там страдают. Нет. Наступает момент, когда человек понимает, что еще шаг — и он в пропасть полетит.

И самым меньшим горем будет смерть. Самым меньшим горем. Мы иногда похожи на безумных покупателей. Была такая… К одному святому пришел, э, купец и говорит: «Я знаю, тебе деньги пожертвовали на постройку храма, а уже зима, ты храм строить не будешь. Одолжи мне на неделю, я куплю товар, продам и тебе верну». Тот говорит: «Ну, пожалуйста». Тот взял, поторговал, привез ему назад деньги. Говорит: «Куда положить?» Он говорит: «В ящик, да, в тумбочку». Он второй раз к нему приходит: «Помоги, — говорит, — отче. Выгодная сделка, помоги мне». Он говорит: «Возьми».

«Где?» — «В тумбочке». Прошла неделя. Он к нему приходит, говорит: «Куда положить?» — «В тумбочку». И так постоянно они там, в тумбочке, лежали. И тут бес этого купца искушает: а ты не положи деньги. Ну, скажи, что положил, а на самом деле в карман. Святой же не смотрит. Он говорит: «Отче, а вот я тебе деньги принес. Куда положить?» Тот говорит: «Да вон там, в тумбочке». Тот так дверцей хлопнул, а деньги себе в карман и назад ушел. Опять, значит, наступил момент, э, у него какая-то беда случилась, чи с семьей, чи еще.

Он прибегает весь: «Отче, беда, надо тут, там поехать, что-то купить, там все. Помоги». Говорит: «Отче». — «Конечно!» Говорит: «Дай мне денег». Говорит: «Вон в тумбочке возьми». Тот открывает, а там пусто. Тот: «Да там нету». — «Если ты не положил, значит, их там нету». — «Да я положил». — «Значит, возьми». — «Ну, их там нету». — «Значит, ты не положил». Вот это про нас с вами. Вот мы в этот магазин к Господу приходим, да, нам кажется, что магазин, да? И начинаем выносить товары. И наступает момент, когда полки пустые. И мы говорим: «Как это так, Господи?

Как, как, как это — полки? А ну дай! А ну мне вот там на работе помоги. А ну дай мне, значит, это самое». У меня одна прихожанка была, она, значит... Я даже, я не могу это произнести. Молебен по поводу трехпроцентного беззалогового кредита под какие-то офшорные острова. Я не понял. Я говорю: «А послушайте, я кому должен про это молиться? Почему я, а не вы?» — [«А у вас ничего получится»]. Я говорю: «Я не буду. Я могу вместе с вами, но не вместо вас». Она говорит: «Ну да, это вы уже тут молитесь.

А я что? Я же нормальный человек. Я что, не могу просто пойти помолиться?» Вот здесь разговор. Дорогие мои, никаких кнопочек волшебных, молитвочек, тайных целителей, под… каких-то закулисных, а, там, исцеляющих батюшек не существует. Существуете вы и Господь Бог.

И мы, которые призваны только вас поддерживать. Мы — это костыль. Есть такой преподаватель в Тихоновском богословском институте, Осипов. Так вот, у него прекрасные есть лекции, [если кто-то есть, достать]. [Он как-то сказал с одним батюшкой, он себя завел.] И он говорит: «Батюшка, вы швейцар. Ваша задача открыть двери и провести человека к Богу, чтобы он Богу служил, чтобы он с Богом разговаривал. Ваша задача поддержать человека. А вы вот себе на шею посадили этого человека и бегаете с ним».

У каждого из нас, пришедших сюда на этот акафист, есть своя боль, своя беда. У каждого своя. Но нам кажется, что страшнее нашей боли ничего не было и не будет, что нам хуже всех, что мы самые-самые и что Господь именно нас должен выбрать и помочь именно нам. Именно мы должны быть Его первыми в очереди.

Нет никакой очереди. Рядом с каждым из вас стоит Бог. И все, что нам надо сделать, это сказать два волшебных слова: «Господи, […]». Именно с признания своей, своей вины, своей неправоты начинается решение ваших проблем в ту же секунду. До тех пор, пока кто-то в них будет виноват, до тех пор, пока вы будете кого-то, все равно кого: улицу, злых дядей, наше правительство, нехороших тетей, неважно кого, обвинять в ваших проблемах, они не решатся ни на йоту. Только с признания своей вины, только с откровенного взгляда на свою душу, объективного, начинается решение ваших проблем.

А это, знаете, очень тяжело — признать свою вину. Так покаяться — это, знаете... Мне один человек сказал, я ему так тоже подсказал. Он говорит: «Не страшно». Я говорю: «Что страшно?» Он говорит: «На себя посмотреть страшно».

Вот. Так как же стоит проводить эти дни после Пасхи? Дорогие мои! Представьте себе, это я вот говорил с ветеранами Великой Отечественной войны. И просто я одного ветерана со слезами из очереди вывел. Его там что-то побить пытались. А он так сел. И он говорит мне: «Сынок, ты не представляешь, что это такое. Вот ты разговариваешь с человеком, потом такой [зов], и полголовы лежит у тебя на руках. Мозги летают по воздуху. Каждый день ходить под смертью, каждый день бороть в себе страх. Потому что мы уже знали: кто испугался, в этот день был убит».

Каждый день защищать то, что ты никогда не видел. Ведь, извините, половина людей, которые умерли, они даже в Москве-то никогда не были. Дальше своей деревни никогда не уезжали. Защищать то, что ты не знаешь, людей, которых ты не знаешь и в глаза не видел. Каждый день ужас и стресс. И вот после всего тебе говорят: «А вы знаете, вот все, что вы сделали, оно никому не надо. Мы не помним этого, нам это неинтересно». Вот то же самое и здесь. Господь Своего Сына отдал.

Отдал для того, чтобы мы имели возможность попасть в Царствие Небесное. Господь для каждого из нас претерпел ужасы мучений. А мы это не ценим. Для нас это само собой разумеющееся, естественное движение вещей.

Да нет такого. Никакое оно не само собой разумеющееся. Это жертва, и ее надо помнить. Вот еще о чем я, дорогие мои, хотел бы под конец проповеди сказать. Я проповедь целую говорил и не раз об этом говорю каждый год. Целую подготовительную работу провожу по поводу Радоницы.

То, что творится на кладбищах, даже ужасом и кошмаром нельзя назвать. Это бесовщина в чистом виде. Такое впечатление, что бес поднялся из ада и устроил какое-то бесовское представление. И мы все в этом представлении участвуем.

Эта нарезанная колбаса на могилах. Поедание чего-либо на кладбище. Кто вам сказал, что это нужно делать? Кто? Уставом прописано, если вы православный человек и у вас крест на шее, откройте Устав, сиречь Типикон, где написано, что надо делать на кладбище. Почему вы привносите свой устав? Это языческая тризна, она никакого отношения к Православию не имеет.

Вот люди приходят на кладбище. Ну, встречаются две-три семьи. Каждая семья вываливает такую сумку продуктов. Я же наблюдаю эти все сцены. Наливают по полстакана водки и с безумным выска… безумным высказыванием: «Пусть земля им будет пухом». Это, это сумасшествие, это богохульство. Все начинают что-то поедать. Причем это все сопровождается анекдотами, весельем, хохотом, выливанием рюмочки водки покойнику в могилу. «Коля, выпей с нами». Сигаретки. А он, он курил. «Покури, Коля». Затянуть ему туда, в могилку. И потом полупьяные люди — хорошо, если только полупьяные — разбредаются по машинам. И вот это все называют поминовением усопших.

Тот усопший, наверное, в гробу перевернулся, когда это все увидел. Мы не берем экстремальные, да, случаи, когда наркоманы, я вот наблюдал, шприц туда колют или там травы ему, дайте марихуаны туда ему еще покурить. Это мы не берем, это. Мы берем обычных средних людей.

Я наблюдаю сцену, когда [стоит покойник], ну, кладбище, вот, и [следующей] открывают эти, как их, пиво и ставят покойному на могилу. Я задаю вопрос: зачем вы это делаете? Получаю ответ: он любил выпить пива. Я думаю: вы понимаете, о чем вы говорите? Ваш покойник любил выпить пива, и поэтому вы ему на могилу ставите бутыли с пивом. Для чего? Это кости. Мы сюда пришли не для того, чтобы почтить кости. Мы пришли для того, чтобы почтить память. Что вы делаете? Ну, это я вот так стоял. Да. Ну, получил предупреждение.

«Иди отсюда, бородатый, сейчас куском трубы тебе вот это самое. Попой, попой лучше в церкви, читай, иди отсюда». Ну, понятно, там я развернулся, ушел. И ужас, который происходит, да, он завершается вакханалией не только нашей, но и окружающих людей. Никогда в жизни не мог себе представить, что увижу оркестр на территории кладбища, играющий джазовую музыку. Никогда в жизни не представлял себе людей, торгующих едой вразнос на православных кладбищах. Послушайте, как это звучит.

Мы так доживем, что тут какой-нибудь ресторанчик «Вечная память» прямо на территории кладбища. Уставом предписано отслужить литию. Что такое лития? Это три раза «Христос воскресе», «Во блаженном успении», «Вечная память» спеть всем. Это три слова: блаженное успение, вечная память. Все, только три слова. Вот. И перекреститься, вспомнить, какой был человек. Внучку подвести: вот это твоя бабушка, посмотри. И с Богом домой. А у нас это как называется? Маёвка на три часа. Можно было бы еще шашлыки там жарить, если бы можно было. Я, знаете, просто очень эмоционально про это говорю, потому что мне приходится каждый год с этим бороться, и каждый год люди неустанно повторяют те же самые ошибки с упорством, просто с упорством.

И это касается не только кладбищ. Открой любую газету, любую абсолютно. Задняя страница что? Госпожа Катерина, потомственная колдунья. Сглазы, привороты, порчи, отвороты, навороты, заговоры. Все что хочешь. Потом мне очень понравилось выражение такое: «переключу на деньги». Вот мне очень понравилось. Я, знаете, даже чуть не поддался искушению: позвоните, спросите. А раньше я был на что переключен? Вот и все. И все седьмого колена. Но, извините меня, эти люди появились, потому что мы им носим деньги. Спрос рождает предложение.

Они же не ниоткуда, из воздуха взялись. Это наши грибы, которые выросли в нашем теле. Это мы создали этих людей. Вот как мне понравилось в Белоруссии. Собрал батька православных, католиков, мусульман, людей и попросил: напишите мне, какие секты на территории Белоруссии являются тоталитарными. Ему составили список, он список взял, написал: пять лет тюрьмы. [В угол бери], пять лет тюрьмы. Все! И все адепты, все последователи, которые рвали на себе тельняшку с криком «Я умру», вот, за свои убеждения, растворились, уничтожились сами собой. Вот раз — и нету их. Раньше дегтем ворота мазали, в перьях вываливали за то, что человек бесов вызывал.

Сейчас это поставлено на поток. Все что угодно. По телевизору, знаете, программа, сидит тетка, вот отвечает там, над каким-то шаром колдует. Тут очереди безумные стоят к этим потомственным седьмого, десятого колена, которые снимают, заворачивают, отговаривают и все что хочешь.

Это же мы их создаем. И если вот мы с вами, каждый здесь стоящий, на следующий год перед Радоницей подойдет к своему соседу, к своей Тане-Мане знакомой, или с которой они встречаются на кладбище, и говорит: «Послушай, я был в храме. Батюшка сказал, что это грех». Ну и что, что так заведено? Ну и что, что так принято? Батюшка сказал: нельзя. И если мы с вами хотя бы одного человека убедим в этом, считайте, не зря год прожили. И с бабками то же самое. Какая-нибудь подруга к нам приходит. Объясни.

Просто сказать «нельзя» — проще всего. У нас вот семьдесят три года советское правительство говорило: нельзя. Объясни, почему нельзя. Расскажи, растолкуй, книжку для этого прочти. «Колдуны и экстрасенсы. Взгляд Православия» прочти, объясни, что человек делает. Без фанатизма, без крика расскажи. Если тоже одного хотя бы душу от этой бесовщины избавит, тоже считайте, не зря предупредил.

Но ведь легче всего так отойти в стороночку и промолчать интеллигентно. Это легче. А зачем оно, я буду вот в это все влезать-то, это все, а? Это, знаете, мои дорогие, такие вещи заканчиваются плохо. Вон посмотрите, я спешил, не успел, когда вот, знаете, первого апреля перекрыли, это, Юморину, Пушкинскую перекрыли. Я так спешил, но не успел, вот это самое. Но ничего нового я не увидел. Да, как бы эти...

клоуны там, еще что-то. Но статую Кришны под паланкином я на своей… в своей Одессе еще не видел. Какое отношение Кришна имеет к первому апреля? Огромный паланкин такой, пагода, ее несут там люди, Кришна, и они в мегафоны: «Харе Кришна».

И я вот сейчас вас, стоящих здесь, спрашиваю: что собираемся делать? Что будем делать? Опять отойдем и интеллигентно промолчим? Митрополит на поклон пошел: «Прошу вас, перенесите». Мне звонил мой знакомый, мы с ним учились вместе, он сейчас раввин в Израиле. Он говорит: «Андрюша, прими мои соболезнования». Раввин с Израиля позвонил. Раввин в нашей синагоге выступал, говорит: «Ну, есть какие-то интересы, кроме денег». Митрополит наш пошел, постоянный член Священного Синода, попросил: «Пожалуйста, в Страстной четверг перенесите. Ну, пожалуйста. Ну нельзя». Отказали. Отвернулись. [Не, тянут, о, в голову.] Вот так, дорогие мои, если каждый из нас каждый день, не когда-нибудь, а вот сегодня и завтра, также не будет за свою веру вступаться, и не обязательно по поводу вот того, что я сказал о Кришне или по поводу кладбища, никакие отцы Ионы, никакие батюшки православный мир не отмолят.

Православный мир — это мы с вами все вместе, а не кто-то по отдельности. Вот так, дорогие мои. Ну, будем молиться.

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати