Давайте помолимося разом
Текст проповіді
Здоровые мужчины, которые сильными людьми тягают сети, не могут вытащить. По словам одного из евангелистов, их было сто пятьдесят три. И как они вытащили? И это, извините меня, не вот эти вот [карики], которые сейчас ловят. Это рыба. Кстати говоря, рыба, это чтобы вы понимали, называлась [животное в лохани. В лохани]. Вот они такие. [Мечеть] — это не рыба, это отпускали, чтобы оно жило дальше, вот двигалось. [Локань. Мировозом]. Вот так это по-а-а древнегречески — [мировозем]. То есть да, оно бы осталось, но уже можно, можно кушать.
Ну, кстати, сто пятьдесят три молодых людей. Все нужно было, да, находить умение. Но мы говорим сейчас о том, что сказал человек этот: «Мы молились всю ночь и утомились». Он не пришел вовремя. Как часто в нашей жизни бывает именно так? Да, вера наша иссякает.
Когда хочется просто лечь. Закрыть глаза и не проснуться. Нет сил бороться больше, не хочется даже. Вот в чем дело. Как мне сказала мать одна, одна мама. Говорит: «Я мать.
Не хочу, чтоб жил мой сын. Я не хочу ни его выздоровления, ни его болезни. Я хочу его похоронить. У меня нету больше сил! Нету ничего. Они физически, духовно, морально кончились. Я не могу ничего больше сказать своему ребенку. Я даже не сопереживаю ему, у меня отупело все внутри». Это происходит только потому, далее, что человек пытается сохранять упование на тело. И вот это все не дает. Тело, конечно, сколько оно, сколько может продержаться в этой беде своими усилиями? Раз, два, три, пять минут. Без веры человек мертвый, потому что тело — это исполнитель веры.
Ну вот давайте простую ситуацию поиграем на нашем примере. Мы знаем, что у нас в холодильнике бутылка вина стоит. Ну, мы купили. Мы встаем с дивана, подходим, открываем, [там чтобы стоя не нагибаться и играем]. Никто из нас не задумывается, никто из нас не начинает взвешивать шестьдесят семь тысяч [руклонов], прежде чем встать с дивана. А точно она там есть? А ничего не произошло? А мог бы ее кто-то забрать? А может, она исчезла? А я ее за что покупал? А где подтверждение того, что я ее покупал? А доказать надо, да, народу.
Никто этим не мучается. Мы не просто верим, мы знаем, что бутылка сидит в холодильнике. Второй пример, который тоже я привел. Когда в нашей стране болеет маленький ребенок. Вспомните советские времена, когда лекарства не были доступны для детей. [Они были только лекарства, которые назывались лекарства]. Мне отец рассказывал, как-то приехали они на поля, он еще, ну, юношей приехал. И ест морковку. Ну как ест? Берет и так раз, а все кричат: «Не ешь морковку! Это же морковка для народа». Как для народа? [Ешь для--] для остальных, она с гнильцой. Она для народа, ты ешь.
Это как лекарство было для народа. Это сейчас слабительные какие-то там, да? А раньше было что? Аспирин для взрослого, [а чистяки ноги попали] и все. Все и так. Вот когда мы берем ребенку какое-то лекарство, что мы говорим? Мы: [«Фу, мама, какая-то папа купил. Ну пусть, ну хотим»]. А зачем мы даем ребенку лекарство? Потому что мы верим в доктора, и ему жалко ребенка, и ему так и-- а чего вы это?
А откуда мы это знаем? У нас же какие-то бумажки образования есть? Где? На бумажечке написано: это лекарство, что где произведено, произведено и дано. Да, как правильно, дано? Ну не знаю. Сделано. Сделано, извините. Сделано. Так выходит, что получается? Вот эти бумажечки, да, где написано неизвестно кем, [в нашем мужественно] мы верим больше, чем Богу. Давайте я вам напишу на бумажечке: лекарство от уныния. Рецептура — [по ловису два раза горсть дубов], прочесть один раз покаянный канон и [принять десять попонов внутрь колена]. Ну, давайте я напишу. Ну, будет легче?
Не-а. Знаете почему? Потому что все вот это — это вопросы веры. Вот помните, как вот мы открываем [механизм, делаем ключ], поворачиваем ключ и [диагноз] появляется на экране? Вот это то многообразие, величие Божие начинает быть величием Божиим, потрясающим, дивным, удивительным, помогающим нам тогда, когда мы [застем от этого его] ключ. А ключ звучит так: «Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя». Огни зажглись, лампады запылали. Наша душа начинает день и вечер, [день и год начинает эту книжку христианской традиции]. Но до тех пор, пока мы приходим и говорим: «Хм, Иисус Христос, да.
Не знаю, не знаю». Много сомнений у меня, да. Может быть, [как напьемся мы чуть-чуть], чтобы Он Сам сказал: «Верь в Меня». Господь Бог опять, Он нам дает. Обращается к апостолам Своим: «Блаженны вы, Мои ученики, что увидели Меня, трогали Меня и уверовали в Меня. Но так же, как и вы, должны они». Откуда? Они не видели Меня и уверовали в Меня. Представьте себе, когда мы читали в книге святых о том, сколько христиан было замучено.
Христианин на арене перед дикими зверями говорит: «Подождите, подождите. А где Иисус Христос, христиане? Я что, просто так сюда пришел? А почему вы не покаялись и не, не дал мне эту веру?» Никто ведь так не сказал. Каждый встал и сказал: «Я хочу умереть за Христа». Да так сказал, что римские стражники плетьми христиан разгоняли, столько их много было. Все. Кровь не впитывалась в пол арены, она уже была пропитана. Звери поскальзывались на ней.
Они шли на смерть. Почему? Откуда? Вот мы сейчас стоим, да, взрослые, нормальные, здоровые люди. У каждого свои планы. А тот думает: сейчас приду домой, надо катушку поставить, вот здесь вот. [Сей план]. Поехать туда, во вторник — там, в среду — то, в пятницу — сё, то, да. И тут тебе говорят: «Все». Все. Сегодня ты умрешь за Христа. Откуда вы взяли план? [Поэтому, отец Иона пишет, обращайтесь ко мне]. Что вы скажете такому человеку? Бо-бо-больной скажет: что значит, как это умереть? Что, сегодня? Как, как? Не, ну подождите, я не готов.
Ну как? [Не будь], на неделе. Ну, может быть, и то. Там, может быть, через полгодика. А что ж сегодня? А Господь не может подождать до конца года? [Я хотел-- в Египетский-- Самарянка]. Не может так быть. Мы же с вами никогда об этом не думали. Мы думали, что Господь, да, это такая, многие люди по крайней мере так думают, Церковь — это такая, знаете, узаконенная бабка-ведунья. Знаете, такая вот бабка в законе. Вот к бабкам вроде бы страшно обращаться, а в церковь — это Господь. Да. Приди к бабке: «Матушка, вы не знаете, что будет со мной через пять дней?
А и еще у меня, знаете, есть молодой человек, Ваня. Вот я хочу, [чтобы батюшку он не женил]». [И она что вам тогда будет представлять], если батя вам отказал? Ну, вы же можете. Скажет: «Что я могу?» [Первая жизнь]. Что я могу? Взять батю по голове, чтобы у него амнезия была? Что, да? Церковь — это дом любви. Просто вот это слово «любовь» мы приспособили под свои грязные нужды. [Но значит любовь. Она присутствует Господь]. Вы чувствуете это, когда человек подходит к Господу. Приходя в церковь, здесь все происходит по любви.
Молитва по любви, разговор по любви, общение по любви. А как сказано, да: «По тому, как вы будете любить друг друга, люди познают, что вы Мои ученики». Это христианство. Какое христианство? В маршрутке в час пик, да? Все христиане, как один. Попробуй уступить кому-нибудь на что-нибудь. Я как-то у одной женщины попросил прощения. Там я что-то не то сделал. Я говорю: «Вы не гневайтесь на меня, не обижайтесь, простите меня, батюшка». В этом случае я склоняюсь, говорю: «Простите». Она на меня внимательно посмотрела так, [что полуприкрыто]. Больной, да?
Ну, это было вообще не то, что... Мы перестали просить друг у друга прощения. Мы не понимаем, что такое повиниться перед человеком, извиниться, быть милым с ним. Мы понимаем воевать. О! Да? [Мы здесь писали. То есть она нашла, я и здесь. Мне палец, он мне глаз выйдет]. Или как это пословица? [Она не потрясающая. Я думаю, что она во рту лает, а хип-брат в жопу покорится]. Счастье должно быть с кулаками. Ой, вы знаете, это, это сатана подумал, прежде чем сказать. Это счастье должно быть с кулаками. Или там любовь должна быть с кулаками.
Это как? Это надо драться за любовь? С кем? С кем? Любовь — это единственная честная вещь на земле, в этом лживом мире, от-- Бог дал нам только одно, единственную истинную правду. Вот вспомните, разные были у вас события в жизни, да? Вот ты либо любишь человека, либо все что угодно: уважаешь, терпишь, нравишься, все что угодно.
Нет любви. Нет [love]. Хоть головой об стену бейся. Любви-- любви к человеку нету. Вот, вот, вот она либо есть вот здесь, либо ее нет совсем. Никакой любви. Мы пытаемся приспособить любовь к своей жизни. Любовь нельзя выбрать никогда. Любое чувство — от гнева до счастья — наверное, можно выбрать. Любовь — нет. Она либо живет тут, либо нет. Вот пришел ты к человеку, значится, и ты к своей жене пришел. Вот он, вот, вот не любит уже. Что с ним сделать, как ни разбирай ситуацию. Безумно уважаю этого человека, мать моих детей, так не любит уже.
И почему это произошло? Он обещал Богу. Так они вот и живут там по разным комнатам, уже им по шестьдесят лет. Все, но не любит уже. А почему, я ответить не могу на это. Любовь — это подарок. Вот оно [возле самого себя] растет. Ну, там яблочки, там груши, даже кабачки растут. Ну, в принципе, да? И ты думаешь: а что за ним ухаживать? Ну, оно само тебе растет. Пришел ты, и вот яблоки превратились в дичку, груши-то сгнили, кабачки повырывали.
Любовь не пашет, любовь не сеет, любовь не дает. Не горит лампада перед образом — ну что ж, ну масло не горит. Ну, не горит, ну, масло кончилось, ну пойду, покуп-- А что такое [рукавиц], что такое масло? Что имеется в виду? Это жертвы для любви. Любовь питается жертвами. Причем жертвами не просто добровольными. Я этому не рад.
Я несчастен от этой жизни. Я хочу этого. Именно поэтому [не ины, не мучившие нацистских христиан, не мучили меня]. Почему человек улыбается, идя [под отсек в этой са--]? А почему? Да потому что Господь — это семья христианина. И отдать душу Господу, и облагодетельствовать счастье для любимого — это не мучение. Когда апостол Андрей, [когда Иоанна, готовя] распять, вы помните, на таком кресте, и так, и так, да? И он говорит: «Быстрее, быстрее». Ему говорят: «Ты что, с ума сошел? Поживей!» Он говорит: «А тебе что быстрее?»
Я хочу того. Ну, в пожилом возрасте, ну как, ну не в пожилом, но уже в возрасте, когда дети выросли, да? Я хочу побыть с тобой, тебе столько лет, любимый. Я хочу побыть. Быстрее давайте. Почему Пантелеимон Целитель, когда его мучили столько дней таким образом, что палач, палач отказался? Ведь это невыносимо! Я не могу, профессионал своего дела. Вы знаете, что в Средние века, ну, в Средние, а вот там в четырнадцатом, была [капитальная] команда, которая не давала человеку умереть, которая старалась, чтобы вы терпели неделю, месяц. Что они делали?
Кажется, вы видели. Вот что с ним говорили, знаете? [Палант он выдавливает, вынимает, так ему три пальца и прижмут], чтобы не истек кровью, не умер, чтобы на завтра что-то осталось, да? [По кусочку он ее так едал]. И они никак не могли понять, почему человек не, не испытывает физической боли. А я вам сейчас покажу. Вот это, это несложно. Вот представьте себе, ну, образно, [ты-- болото. Вот, например, болото, венец, болото]. И ты, и уголь, уголь. Его только взять вот так щипцами. Ла-ладно? Ладно.
Раскалили. Все, иди. Не больно, не колет, ничего. Ну, не знает, там же интересно. Никто ж никому не рассказывает. Да? Сказал бы: «Ну а что? Ну что здесь такого? Ну что, Господь милосердный, Отец не поймет? Человек защищает свою жизнь». Были, наверное, были такие, которые так делали, да? [Но никто не такой и не видел на яarmуществом].
И вот я вам расскажу о таком случае, да? Отступление, очень коротко расскажу. Был абсолютно незнакомый мне такой человек. [А дома человек ходил и, и думал, может быть, духи его сделали счастливым. Люди попали в счастье и входили в адонью как в рай земной, так и в рай].
Это начало для нас. Но на самом деле, знаете, у меня теперь жизнь изменилась. Вопрос веры теряет свою актуальность. Ну, как-то так. [Яма словом, как говорит Илья Павлович, и до какого существа креста уже дойти веры? Тут уже и выросла]. И вот он говорит: «Ну и что будешь делать?» Ну, не знаю, тоже надо заменять план. Примет потом человек или нет. Ну ладно.
Ну, скоро увидим. [Ну что, в будущем даст вот Аден яму или нет?] Ну тогда, хотя бы думаем, думаем. На самом деле так будет хорошо. Дают этому будущему мусульманину ножичек в руки. Говорит: «Давай, [сек ножками]». Он: «Как это?» А вот, говорит: «Убей неверного, [докажи дело своего мусульманина]».
Господи, как это? [Как мы же живем? Ну как выживет?] Вот так, понятно? И будешь жить. Как? Будешь жить. [Жизнь человека где-то приблизительно четыре миллиона, столько лет. Никаких черт дернется и все. Никаких исовок потерпеть не может].
Как вы знаете, [видавший виды в появлении мусульман этот пучеглазый мучитель], он пошел на него, пожалуйста. Вот, знаете, ножки под-- пошел на него. И вот сколько там шагов? Минут пять, шесть. Вот за пять шагов человек поседел как лунь. Он белеет мелом прямо. Ну, пока шел к нему. И вот тот на него смотрит, он же не видит сразу себя, тот на него смотрит. Эти аж шатаются от него. Я знаю это видео, только не знаю, какое видео, короче, [это на мои глаза вседет]. Это ужас, это, это настолько страшно.
А тот человек как лунь стал. Вот. И вот он дошел до него. Вот. И прирезал. [А кто прирезал себя? Ну, считаю, что можно]. Испугался он, не испугался, Бог с ним, вообще, [побожеского дела]. Но вот предательство Христа не обязательно, вот говорю, в таких экстремальных случаях, [когда кого-нибудь не верю] Господу как таковому.
Точно помню. Ни черта я не понимаю. Потому что мужик как хотел: «Не, Господи, я Тебе верю». Ну, ну так. Но я еще больше буду Тебе верить, если у меня будет новая машина. Не, я так Тебе верю, но с новой я буду Тебе верить сильно-сильно. Ничего он не напоминает, нет? Мама, купи мне щенка. А кто будет убирать? Я буду убирать. Честно-честно. Мама покупает этого хомячка, щенка, котенка. И потом через два дня сама же носит за ним. Так? Совершенно такой момент. Вот это на детскую веру похоже, знаете, на какую-то подростковую ахинею.
Нет, Господи, я так буду верить, если у меня будет новая машина. А так Ты, Бог, не верю я. Он не нужен тебе, эта машина. Вот это Святое Евангелие предупреждает. Потому что если в нашей жизни не будет вот этой безоговорочной истины, непреложной, мы же не будем существовать. Мы можем, мы можем не верить кому угодно: мне, патриарху, монахиням, монашкам, людям на улице, кому угодно. Это ваше право. Но жизни не будет. Это самое настоящее предательство. Это харка на Бога. Предательство, когда нет смысла не то что в нашей жизни, вообще перед Господом, [а и искать это предательство].
У нас еще недавно была одна женщина, очень интересная, очень хорошая. Говорит: «Знаете, [митрополит], я вам не верю». Я говорю: «А почему?» — «Ну, вот так просто не верю». — «А что ж я такого-то?» — «Ничего». — «А почему?» — «Ну, не верю». Я думаю: так, а я, Господи, не буду. Я говорю: «А верить вы будете?» — «Нет». Вот здесь я, как потом впоследствии понял, [стало конечно четверо], а здесь дело было не во мне. А просто не желал человек креститься. Не желал ходить к Богу.
Поэтому еще раз говорю, здесь вот это Евангелие, когда Петр сказал Христу: «Уйди от меня, [рыбы]». Это был его пример. Петр предавал Христа трижды. [И не тогда сразу, когда Христов начал, а всего три].
Но Петр [вынул свои пою, потому что каждый тогда, когда спел петух, он продал Петра]. Он выплакал свои глаза. Он практически уже ничего не видел через них. Поэтому вместо Христа на сердце Петра был Святой Дух. Полный, полный [сопереданий]. Мы с вами точно так и предъявляем Господу. Точно так. [Все молодежи], ложь и обман. Точно так. Точно так. И у нас есть совершенно четкая разбивка. Знаете, зрители, вот туда Петр, который предал Христа и вымолил, [выплодал свое отпевание]. А вот туда Иуда, который тоже предал Христа, но не раскаялся. Не раскаялся.
Дело не в крестике, дорогие братья. Господь Бог принимает любого человека, любого, который говорит: «Я сожалею о том, что я». И на словах сожалеет. И больно на душе. Я хочу исправиться. Иди сюда. А отец Андрей говорит: «И что? Слушайте, сейчас жизнь такая. Мы живем в таком мире, в котором, извините меня, хочешь жить — умей вертеться».
Я одну мамочку такую прижал, которая детям, знаете, детям водичку [с ампочками] давала. Ну, провизор вообще, провизор называется. Значит, дети пьют кодеиносодержащие таблетки. Вот. А поскольку кодеина там мало, надо выпить шестьдесят-восемьдесят таблеток, чтобы тебя [оставило] или штырило, как они говорят. И вот эта десятилетняя такая [мальчишечка] с руками, с движениями выпивает таблеточку свою вот так вот, да? А она ему водичку наливает и подносит. Вот я не смог. [У нас не как в других общаках, у нас служба на высоте]. Я не выдержал, так ее так интеллигентно вот буквально [палкой] вот так вот за халат глаженый взял.
Ну, я опущу слова, которые не... Ну, не все. [Личные одежд]. Я говорю: «Ну ты же мать». Она говорит: «Ну». Знаете, что она мне ответила? Думаете, какая-то лабуда? Она говорит: «И что?»
Все, понятно, вот это сюда. Это Иуда — вон туда. И что? Не мы такие, мир такой. Мы хорошие, а мир плохой. Поэтому грабь, убивай, режь, воруй, жульничай. [А мир перемогай]. Это страшно. Это очень-очень страшно, когда таких примеров. [Но гибель была, когда игрался в эту игру. И утонул]. Поэтому крайняя ответственность — это угодно Господу. Покаяние, исповедь, исправление своей жизни. Было бы интересно, если бы эта женщина пришла ко мне и сказала: «Батюшка, я вам не верю. Давайте встанем и помолимся вместе, чтобы восстановить христианские отношения между нами». Это бы христианство.
[А я приеду в эту службу там дважды в неделю]. Знаешь, когда тебе плохо, я могу доказать. А когда священнику как-то плохо — все, инстанция окончена. Иди в баню, батюшка. Обидно. Вот это обидно. Один человек увидел меня с мороженым на улице. Ну, ну как? Не совсем, понятно, у меня борода не совсем эстетичная. Ну не вот это. А я люблю именно на палке, знаете, чтобы не вот это вот. В курортное, помню, на палке очень вкусное было. [Эмигрантское] еще называлось. Вот это и не-не-не, а мороженое. Он ко мне подошел, [выключил и открыто глаза] говорит: «Вы что, тоже кушаете мороженое?»
Я говорю: «Ну, вообще да». [Что-то так подорвал, говорит: «Подорище какое»]. Отвернулся и ушел. И ты стоишь таким обмороженным посреди улицы и не понимаешь: а что же ты сделал? Что я? А я знаю? Думаю, что я где-то забыл что-то. Подошел к этому человеку и сказал: «Вы мне объясните, что я такого сделал?» Он говорит: «Ну как? Вы не понимаете. Стоите вот так вот. Не-не-не, — говорит. — Знаете же, мороженое. Что вы?» Я вот, я ничего такого не говорю. Что я ему сделал? Он говорит: «Ну, кушайте дома». А в четырнадцать лет у меня была сережка в ухе.
Вот такая вот. Ну, не насквозь. Это было жутко модно, поэтому я носил сережку. Носил я ее ровно четыре месяца. [Она книги закручивала], потом раскручивала. Я посчитал. [Знаете, чего у меня Серёжка увидел? Сейчас бы у меня гнилые бы всё рыбки были, да?] Нет. Спасибо большое.
А поч-- для чего я это всё рассказываю? Почему? [Я не кручу бак и в ней кружу]. Нам в церкви... Давай. [Там жду], там живём, там мы жили, там мы останемся. Меня поставили рулить. Выберемся.
Это он. Он рулит. То есть как? Рулит он, или гребёт, или просто чистый воздух в мозгах кушает, капитан. Вы знаете, вот очень хороший пример. Если вы знаете, церковь имеет [основу и пятую изгой. У неё там основание замороженное]. Вот если вы посмотрите на крышу, на крышу, это чётко корабль, но перевёрнутый. Раньше церкви строили как перевёрнутый корабль со шпангоутами, рёбрами жёсткости, для того чтобы, если будет потоп, церковь перевернула, да? Вот вы зайдите, э-э-э, в [та фаны], Комсомольская, я не знаю. Ну, кто не знает, вот зайдёте и сразу посмотрите на потолок.
Это именно вот такие шпангоуты, рёбра жёсткости. Это наш корабль. И мы так же, как и Пётр, пытаемся ловить рыбу. И у каждого из нас порезанные сетями руки. У кого-то одна. У кого-- [кто-то из зрителей ногами стоит, кто-то руками, кто-то головой, как их любится]. И каждый из нас может рассказать про свою болезнь, про своего больного. А знаешь, как тяжело стоять десять часов, батюшка? А знаешь, как тяжело там, это, [на Зацепном километре]? А знаешь... У каждого свои [звёзды], у каждого свои руки, порезанные сетями. Но весь смысл в том, что если Господь сказал: «[Скидай, и сеть будет рыболовной]».
Здесь не должно родиться ничего. Хорошо, спасибо. Уже нет. То есть это противодействие Богу. Война с Богом. [Польская рыба. А можно туда взять побывать? Польская рыба], а хорошая, качественная, свежая, от какого сорта, от какого вида? Хоро-- насколько я понимаю, насколько я там заработал. Почему тебе одной? [Тут Господь с Богом]. Так нельзя. Так можно только с бесом. [Кстати, это было очень интересно, которое кроме вас видел. Ты есть, я есть, ты есть, ты]. Вот с разбега, вот и всё. Нормально и без крови. Вот в чём я-- ты помолишься за меня?
Спасибо. Да, брат, нам обоим надо не воевать с Богом, а любить Его. Пойдем.