Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

Не можна, але…

27:17 · запис з диктофона · Покаяння і прощення

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

Самый доступный. Второй путь, когда за покаянием следует изменение своей жизни. Меня как-то одна женщина пригласила к себе на чай и говорит: «Батюшка, мне вам такое секретное сказать, такое секретное. Я даже в церкви сказать не могу». Ну, прихожу я к ней, она чай начинает пить, говорит: «Я, — говорит, — мясо люблю». Я говорю: «Что секретного? Я тоже люблю».

Она говорит: «Вот не могу в посту удержаться. Поэтому есть у меня женщина, она там коптит колбасу. Я, значит, прихожу, вот это, значит, выбираю, она мне пробовать дает. Я, значит, такую с хлебом люблю там, [ананаи], нарежется. Не могу удержаться. Что мне делать?

Что мне делать?» Я говорю: «Несет запах от тебя». Несет она колбасу. Я ей, давай, рассказываю: грех, грех. Ну как, нарушение поста. Она говорит: «Батюшка, вы знаете, вот вы меня там наставили меня, — она представляет. — Я сейчас все по одному кусочку ем». Я говорю: «Это не имеет значения. [Опал ты] и съел кусочек». Вот. Значит, забираю эту колбасу, [закачиваю]. Вот, отдадим в детский дом. Она же говорит: «Да, да, надо отдать».

Вот я говорю: «Когда за следующей колбасой придете?» Она говорит: «Как это?» Я говорю: «Ну, подожди. Вот». «Батюшка, а можно я буду любить?» Нельзя. Я говорю: «Давайте так. Вот я вам бумажку оставлю от колбасы». К чему я это рассказываю? Мы прекрасно понимаем, что нельзя.

Запятая. И мы говорим «но» — вот этот, на эти две буквы я хочу обратить ваше внимание. Вот эти две буквы, они уничтожают, разлагают нашу душу. А вы знаете, разложена душа, когда ее уничтожили, умирает и тело, [потом. Как стало?] Мы как говорим? Мы понимаем, что нельзя, но... Я понимаю, что это грех, но... Но, но, но. И вот это вот «но» мы его не замечаем, мы его автоматически говорим. Но вот это вот «но» — это и есть вот эта бумажка с колбасой. А бес и говорит: «Я знаю, что нельзя.

Я знаю, что это колбаса, но чуть понюхать, как пахнет. Ну один кусочек». И в этом пример очень простой по поводу одного кусочка. Представьте себе, что вы на суде даете показания. Вы говорите: «Товарищ судья, я всего одного убил. За что же мне расстрел? Всего одного, не десять, не сто, одного. И то какого-то там. Всего одного маленького такого одного я зарезал. За что же мне расстрел?» Вам любой человек у виска покрутит. Ты что, голубка, с ума сошла? Ты человека убил. Но мы рассуждаем приблизительно так. Одно дело — человека убить, а другое дело — колбаса.

Но... Вот у нас всегда два пути. Мы всегда слышим голос Ангела-хранителя. Вот нас, допустим, многие люди приходят и говорят: «Батюшка, нас пригласили на день рождения». Батюшка, что делать? Или там, допустим, поминки. А не дай Бог, там крестины крестника. Не пойму. И мы вот постепенно идем на поводу вот у этого вот «давай, давай». Мы постепенно идем на поводу у своего беса. Вот этим «но» объясняя, а объяснять мы можем, мы в этом мастера, хотим согрешить — придумываем. Я хочу, чтобы вы сейчас сохранили ту фразу, вы подумали над ней, она вам не сразу придет в голову, которую я вам сейчас скажу.

«Сохрани Бога в себе, и Он сохранит тебя». Вот подумайте над этим. Сохрани Бога в себе, и Он сохранит тебя. Я часто привожу примеры, может, многие слышали. Сказано это было, это была проповедь, сказанная в пол... в пятьдесят шестом году в одной из англиканских церквей очень интересным пастором. Представьте себе собор. То есть съехались англиканские церкви юга Америки, и вот он выходит, около пяти тысяч человек, из них две тысячи пасторов, да? То есть вот он выходит так, микрофон, и говорит: «Я бы хотел, чтобы вы представили, что бы я делал, если бы я был сатаной».

Я бы поссорил ближних друг с другом: мать с дочерью, сына с отцом. Я бы воздвиг ложь в этом мире. Я бы уничтожил правду. Я бы продавал наркотики, я бы легализовал наркотики, я бы торговал оружием, я бы грязь возвел в закон. Я бы узаконил порнографию. Я бы разрешил извращения. Я бы позволил людям делать все, что они хотят, когда хотят и с кем хотят. Я бы разрешил все и вся, только чтобы [поучать] души человеческие. Режь, убивай, уничтожай. Я бы возвел ложь и обман.

И вот происходит это не потому, что там все власти у нас коррумпированы. Это происходит по моей воле, потому что я разрешил. Представьте себе, что вы вот в селе, где надо накрыть вот на сорок дней стол, вы не дали никакого стола. Да, и косые взгляды будут, да, и обсуждения будут. Но, возможно, за вами будет следующая женщина или следующий мужчина. Представьте себе, вот многие из нас кого-то хоронили. Представьте себе, что приходят люди, да? Я ж... я же отпеваю на кладбищах, я вижу вот это вот. Ну, едут, наливают.

И вот подошли люди. Стоит фотография покойного или покойной, свечка. И вы говорите: «Вот возьмите, пожалуйста, панихиду, сейчас будем читать вечную память, помолимся». Ну ладно, помолились. «Ну, с Богом, православные, идите по домам». Стоит, говорит: «Так подожди, а, а где, что?» А кто вам сказал, что за панихидами есть надо? За панихидой молиться надо своей, с Богом. Просто вот этот стол, он пошел от тризны языческой. Когда вот хоронили вождей, резали быков, резали коров и этой кровью поминали их, как бы, да. И отсюда эта тризна, языческое жертвоприношение. Пошло вот такое языческий обычай есть, что ли.

Ну, на Радоницу, на кладбище все были, на этой вакханалии. Это я... мне страшно просто об этом вспомнить. Я каждый год [за-замечу], начинаю проповедь, прошу, уговариваю. Это, это жуть какая. Да. И всегда я вот, даже я был один раз в селе, значит, так случилось, я был [финалистом] в одном селе. И, значит, моя бабушка говорит, ну я [финалист] был, пойдем на кладбище, там прадеда, деда. Ну, помолим, помянем. Идем мы. Смотрю, что такое странное? То есть идем, какие-то с нами женщины странные идут, вы знаете, в кожаных передниках, прям как ведьмички какие-то, в этих кирзовых сапогах и с подводой, подводой, и пустые подводы.

И вот одна женщина ко мне подходит: «Лена, я тебя прошу. В прошлый раз так неловко получилось. Помяли, под низ положили, ты уж наверх куда-нибудь». Та говорит: «Хорошо». Значит, заканчивается там служба, и каждый из них вот так вот ходит кругами. «Иди к нам, нашего помяни», этого, все. И к концу уже мы выходим, вот эти женщины мужиков за руки, за ноги, и с подводой. И та говорит: «Света просила ее сверху положить». И там два слоя вот этого, вот этого, трупы. Вот просто вот. И бабы уже в селе встречают.

Ой, Коля, ой, там Вася. И таща... а бабушка одна пришла с тачкой, а дед тяжелый, не встает, и она на тачке его везет. Вы подумайте, о чем идет разговор. Животина, скотское состояние. А с чего все началось? Началось все с того, что никто не сказал «нет». Понимаете? «А я не буду. Ни-зя, не бу-ду». Это не, сейчас ну, ну ладно, ладно, уже пойдем. На следующий день с мужиками разговариваю, говорит: «Ой, зачем мы туда ходим-то? Елки-палки, это пьянка, пусть она горит синим пламенем». Я говорю: «Так что же вы ходите?»

«А как же, он мне кум, тот мне сват, у третьего я трактор в аренду взял, тому сто долларов должен». Пойди не сходи. Обиды будут, разговаривать не будут. Вот это вот «но», которое объясняет, но жить легче. Ведь вы, вы заметили, вот человеку неверующему жить, конечно, легче. Ничего соблюдать не надо, молиться не надо, себя контролировать не надо. Делай, что хочу. Это, пожалуйста. Но рано или поздно наступает момент, [как эти рано], а то бывает поздно наступит, наступает момент, и человек говорит так, оглядывается, вот: «Это что, мы не жили?»

Это вот, это мне вот сорок пять. И что? Два шкафа, три ковра? Что, что я нажил? Что я? Что? Банка черной икры в холодильнике? Что я нажил? Чем я отличаюсь от себя двадцатилетнего? Да ничем, ничем. Ничего не изменилось в моей жизни, ничего не стало лучше. Жил аки скотина, аки скотина и умрешь. Есть, спать и размножаться могут все. Только в отличие от нас корове многие кланяются, целуют, кормят, [поилица, зачем не ходят]? Вот это вот загаженное животное. Мы даже до нее [запрыгнули]. Выходит, вот эта вот бессловесная тварь, которую на котлеты режут.

Она живет ради нас, она все отдает нам. Посмотрите: кости, шкуры, мясо, молоко — все нам, живи, [кутай]. Мы же так жить не можем. Я приведу вам простой пример. Вот сейчас, вот сейчас каждый из вас подходил брать кашу. Ну, вот минут пятнадцать назад, вот. И только два человека взяли акафист для других. Каждый выбирал для себя. И никто не... ну, мелочь, чепуха, говорить мне об этом, да? Когда водоосвящение идет, кто-то чьи бутылочки смотрит? [Мои папины, у меня щенки]. Опять же, мелочь, ну, примерно пять копеек. А и то же самое в жизни, то же самое в жизни.

Мимо идем, нищие бездомные. Алкоголики, [ты мне нужен]. Жрать водку меньше надо, детей [работать]. Нас ни секунды не интересует, [я в кайф своей жизнью]. Нам свою вот этот гной свой душевный излить на них хорошо. Зарплату все получают? Кто пенсию, кто зарплату. Хотя бы пятьдесят копеек на детский дом жертвуете?

Нет. А неимущим? А Дом матери и ребенка? Вот что-нибудь из этого помните? Сохрани Бога в себе, и Он сохранит тебя. Почему мы пришли сегодня к Матери Божией? Потому что мы не справляемся с теми испытаниями, которые есть сейчас в нашей жизни, сами. Не, мы пытались, мы пыта... мы пытались, были оббеганы все бабки, все дедки. Вот, да. И на лице, и на боку, и на голове, и иглоукалывание, и, и ты знаешь, у Светы вот то же самое, была такая же проблема. Так вот, она пошла к такому дедушке.

О, такой дед, очень православный, все, он все помог. Никого не узнает, ни... Угу. И вот когда все кончилось, мы пришли к Богу. «Здравствуй, Господи». И Господь задает нам вопрос: «А ты зачем ко Мне пришла сегодня, а? Ты что надо? Про Бога вспомнила?»

Как плохо, когда мы Господа используем как [дерматин] духовный, когда мы постоянно просим, ничему не учась, ничему не уча. Господь Бог нам ничего не должен. Это мы Ему: [о, хлеба с руки не хватает], как мы Ему должны. Господи, дай! Господи, мне надо. Господи, я хочу. Это, знаете, как пятилетний ребенок обращается к взрослому и указывает ему, что ему надо делать. [Ему надо бы к тому еще лет двадцать, сейчас как нужно], расскажи мне. Господь Бог нас поддерживает, дает нам возможность воспитать в себе силы духовные, начать что-то делать, начать молиться.

Не заставлять себя, не выжимать из себя христианина, а жить этой жизнью естественно. Почему мы создаем себе комфортные условия и считаем это нормальным? Потому что это нормально. Туалет с кафелем, ванна в плитке, не знаю. На кухне не одна кастрюля, пять: эта для первого, эта для второго. Тут такая вилочка, тут такой коверчик, а здесь вот такой шкафчик. Красиво, удобно. А к Богу мы приходим, как какие-то проданные в рабство рабы, проигранные в карты. Выдавливаем из себя эту молитву. Да не хотим. Да не давите ничего, не надо.

С Богом нельзя так. Простой пример: мы сидим где-нибудь на пляже, я не знаю, в парке. Да, вот жарко, и мимо нас спокойненько километр в час вот такой карапуз голопопый. Да, давай, куда пошел? [Нас ряд].

Улыбка какая-то, хочется потрогать, что-то там уже [телки] вот эти. А почему? Это что, наш ребенок? Чего мы улыбаемся? Чего? [Я слышал, он здесь у нас]. Чего? Потому что он безгрешен, он греха не имеет, потому и улыбка у нас. Потому и радуемся мы ему, он безгрешный, а тут красиво.

В нашей жизни как происходит? Мы пытаемся Господа Бога перекроить под свои нужды. «Я хочу вот так, поэтому сделай мне вот так». Господь: «Нет, ша, тебе это не надо. Не-не-не-не-не-не, вот так тебе нужно». [На], мы идем, ударяемся головой об эти грабли. Вот у нас уже вот такой вот, я не знаю, как это называется, уже не шишка. Бьемся о грабли и говорим: «Господи, больно». «Ну ты же сам хотел». «За что, Господи?» Ну что Бог сказал? [Двунаголово лялька]. Что Он нам скажет? Пожалеет только нас, убогих. Как надо? Как надо?

Господи, девяностый псалом вспомните. «Я не справляюсь без Тебя. Меня окружают искушения, я слабый человек, но я не хочу, чтобы Ты вместо меня жил. Покажи мне, куда идти. Научи, как идти. Я пройду этот путь сам».

Благодать у Господа Бога, да? Он дает нам силы, дает разум. Он как костыль: «Опирайся на Меня, мы пойдем вместе, но вместо тебя Я идти не буду. Не потому, что Я злой, а потому что иначе там, куда Я тебя отведу, ты снова придешь в ту яму, откуда где Я тебя достал, и ничего не изменится». Ты будешь ходить вот так по кругу, и чтобы с круга выйти, надо костыль оставить и пойти самому. А мы этого не хотим.

Святая мать Тереза простая, в ней все просто. Здесь нет никакого премудрого. Сохрани Бога в себе. Я понимаю, что колбасу хочет. Я понимаю, что хочется чего-то, того, до чего нельзя. Скажи мне.

Он Бог, Он, конечно, поймет. Не выталкивай Его от себя. Ведь это на самом деле действительно злому человеку нужно как-то толкнуть и в жизнь, и в будущую. Попроще, попроще. Тебя в маршрутке толкнули, а ты в ответ еще и плюнул куда-нибудь в спину ему и матом послал. Нормально. Нормально. Я один раз прощения попросил. Знаете, что мне сказали? Говорит: «Что, что?» Я говорю: «Извините, пожалуйста». Говорит: «Точно придурок».

Я говорю: «Извините, я случайно. Не обижайтесь на меня». [На]. И так смотрит на меня. [Ну, в собачьем доме девять открытых дверей. Он выбежал один]. А когда вот это вот [батю пою], о, это наше, это мы поняли. Он не говорит на марсианском языке, он говорит на нашем языке. Плевок, да, плевок в морду нам можно. Это мы, это, это, пожалуйста. Злому человеку, он упал в это говно, простите, лежит, а там все хорошо, там хорошо, там все наши. И они говорят ему: «Лежи, ну чего ты? Зачем тебе это надо?

Зачем тебе вставать, молиться, плакать, лечиться? Зачем? Лежи, все хорошо». Здесь все, и ты понимаешь, что тот пьет, тот ворует. Хочешь жить — умей вертеться. Все нормально. И ты находишься в этом. И вот наступает уже опять вот этот момент, да, когда ты понимаешь, что ты вот в этом, если не вот там, да? И ты начинаешь из него выбираться. А это болезненно, оказывается, тебя за ножки сзади кто-то держит. Не хочет бес пускать. И у тебя выбор: болезненная самоконтрольная жизнь впереди либо вот это вот теплое, уютное болото, наше, родное, где все просто, где все такие же, как ты.

И они говорят тебе: «Будь с нами, с нами попроще, поспокойнее, что ли». Вот. Подыматься всегда тяжело, всегда больно. Но потом жизнь твоя намного легче. Вы понимаете, что вы перестали жить вот этой вот скотообразной жизнью. Да, тяжелее, [если они ниже], тяжелее. Образ коммуниста, кстати говоря, вот... [прикованный] был в христианских общинах, что коммунист должен идти впереди. Во многих сражениях первый ряд — это были христиане, которые держали и распятие, и хоругви, ну, головой прикрывали. Да, христианин, да, на него многое [накладно], он должен идти вперед. Да, христианину тяжело, потому что христианину любой может сказать: «Ты же христианин!

Так что ж ты эту колбасу ешь?» И на... а ты: «А я не христианин. А у меня, я никаких обязательств на себя не взял». И любой ткнет на нас пальцем и говорит: «А ты же еще в церковь ходишь, ты ж в Бога веруешь». Раньше, конечно, при царе-батюшке это любому можно было сказать, любому человеку. Любого человека можно было устыдить. Было понятие «стыд». Я девушку одну, я живу за городом, и там возле трассы есть магазин, и вот девушка стояла голая. Извините, голышом, ну голышом, ну голышом, голышом.

Я подхожу к ней: «Деточка, что с тобой?» Думал, пьяная. Приезжаю. «Что случилось такое?» Спокойно. Она говорит: «[Жаничек] мой, тебе лет двадцать, значит, девятнадцать. Солнышко мое. Ну, это же стыдно». Она говорит: «Чего?» Все, поняли? Нету дальше разговора. Нет понятия «стыд». Можно было сказать: «Ты ж крещеный». Знаете, помните, было такое выражение: «Ты Бога в животе не имеешь». Это значит, у тебя нету креста наперсного, наперсный — это наш вот крест, который называется [перстень]. Нет у тебя наперсного креста, можно было устыдить человека. Ты же крещеный. Сейчас это тяжело сделать.

Для меня практически невозможно. В моем присутствии восьмилетний... восьмиклассница девочка так послала мальчика. Я половину слов не знаю, что она, что она ему сказала. Я ей говорю: «Солнышко мое, это грех, это гнилословие». И ребенок совершенно откровенно меня спрашивает: «А почему это грех? Объясните мне, и я не буду ругаться. Меня мама так ругает, меня бабушка так ругает. У меня во дворе все так ругают. Почему это грех?» Я давай ей что-то объяснять, там, грех гнилословия, это стыдно. Она говорит: «Стыдно? Стыдно мне быть девственницей, мне в глаза в моем классе тычут: ты что, еще девственница?

А [в втором] меня отстой называют, потому что я еще в восьмом классе. Сколько? Четырнадцать, четырнадцать лет. Меня стыдят, что я с мальчиком не переспала, мои же подружки. А если я в церковь пойду, мне вообще на улицу хода нет. Меня засмеют, задразнят». Вот, родители не сохранили Бога в себе, и Он не сохранил их детей, потому что мы оттолкнули Бога от себя. «Иди, мы сами [еще на крест напишем]». Пожалуйста, пожалуйста.

И Господь Бог — милосердный Отец, Он бы мог на нас давить, но Он ждет от нас только одного слова: «Господи, помоги». Все, все. Он уже рядом с нами, Он уже возле нас. Чем поможет? Потому что как любой родитель, как бы он ни обижался на свое чадо, достаточно чаду попросить о помощи, и родитель всегда поможет, всегда этому поможет. Я хочу, чтобы вы запомнили эту фразу. Эта фраза опре... определяет вашу жизнь, ваших детей. Сохраните Бога в себе, и Он всегда сохранит вас.

Все?

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати