Перейти до вмісту
ПротоієрейАндрій Прудников

Ось я прийшов

44:07 · Молитва і шлях до Бога

Текст проповіді

Текст розшифровано за аудіозаписом і вивірено.

Текст проповіді — російською, так, як говорив батюшка.

Час біля абзацу — послухати з цього місця.

[Эй! А когда же наступает сатана?] Ну, давайте подумаем. Есть ли хоть какой-то момент в жизни [вас], когда мы можем прийти к Богу и сказать: «Господи, вот я пришел или пришла к тебе». Не я и, там, [раз] — не перевернутые котлеты, не замоченное белье, не закрученные шурупы, а просто я. Вот я пришел.

Ну, это в Библии такое. Вот в Библии очень яркий пример. Был такой человек Иаир. Как его имя — Иаир. У него заболела дочь. Но чтобы вы понимали: ведь это сейчас Иисус Христос известен по всему миру. Даже люди, которые верят в Будду там или еще какую-то, Аллаха, да, они знают, что есть такой Иисус Христос — Бог христианский. Но тогда он был целителем. Не было ни мобильников, ни интернета. И вот этот иудей Иаир пошел. Ему сказали, что вот есть целитель, но пока он шел, его дочь умерла. Вот представьте, с каким сердцем вообще человек, да, подходит к Богу, если у него на сердце лежит смерть его дочери?

Или не просто смерть, а горе, отчаяние, уныние, да? Масса чувств. Правда, в те времена не было похоронной службы, что очень сильно облегчало жизнь людям и не трепало нервы. Я вот редко когда сталкиваюсь, а мне часто приходится сталкиваться с похоронной службой. Такие щедрые люди, красивые, белые перчатки. Так это все, значит, там занесут, вынесут — все прям. На то количество денег, которое сейчас надо, чтобы что-то похоронить, если человеку перед смертью сказать, он умирать не будет.

Я, я, я это просто попробовал на бабушке однажды. Я говорю: «Бабушка, вас чтобы похоронить, нужно тыщ с чем-то, тысяча с чем-то долларов». — «А где я возьму? — говорит. — У меня нету», — говорит. Да, вот. И вот он с этим каменным сердцем подошел к Господу. Ну что тебе можно сказать? «А у меня умерла дочь». Что? И он ее исцелил, Господь исцелил, и все. Теперь давайте разберем то чувство, которое было у человека, когда он увидел свою живую, здоровую дочь. А? Совершенно другое чувство, правда? Все диаметрально противоположно меняется. Солнце встало.

Облака, небо, трава зеленая, небо голубое. Все улыбаются. Счастье, счастье! Когда мы приходим к Богу с этим [грузным] небом? Ну никогда. Почему-то считается, что к Господу надо приходить в печали и унынии. Что-то просить. [Ни один человек не так: а чего це чтобы просить? Сказать об этом, знаете, что Господь для того, чтобы просить...] Я могу вам сказать, что машина — это аппарат по перевозке пыли, и она действительно перевозит пыль, но это даже не тысячная ее задача.

И вот мы когда приходим к Богу, оглянитесь назад. А с кем мы пришли? С кем мы пришли? Оставьте котлеты, незамоченное белье, уныние, печаль там оставьте, пусть оно будет там. Придите к Богу, как он вас создал, — в единстве. Вот я сама. Не в толпе, не, не, не, не, не в бигуди, а вот я как есть — хорошая, плохая, накрашенная, ненакрашенная.

Одна женщина сказала: «Я когда ненакрашенная — как голая». Я говорю: [там уже Библия] к вам вошла в сердце, что уже, понимаете, без этой дряни вы себя чувствуете, понимаете, как обнаженными.

Ужас. Приходя к Господу... Понятно, в этом всем есть истина. Говорим с ним. Да. Ну кто такой мы? Кто такой мы? Унываем, отчаиваемся. Но в основном мы приходим, когда у нас проблемы, когда у нас беда.

И используем Церковь, знаете, как такую бабку в законе. Там вроде колдуны, они же, как бы скажем, так. «Батюшка, сделайте так, чтобы Петя был со мной». — «Как это, девочка?» — «А он не хочет со мной жить». — «А как же я сделаю?» — «Ну, вы же можете». — «Что можете?» — «Приговорить, приворожить, как это называется? Причаровать».

Представьте себе, что священник исполняет роль трубы. Стоит между вами и Богом как труба, и по этой трубе течет благодать от Бога к вам, а от вас к Богу идут молитвы и прошения. Именно поэтому священники долго не живут, умирают.

[Без нашего.] Чем мы сегодня пришли к Богу? Что мы сегодня принесли? Мне понятно, что, ну, как бы кредит никуда не денется. Ну, действительно, никуда не денется. Никуда не денется наша печаль, никуда не денется наше уныние, отчаяние — все будет здесь.

Что же делать? Вспомнить Иаира и попробовать оценить то, с чем мы пришли к Богу. Что имеет ценность сейчас? Ну, для нас вот, да? Любой человек скажет: «Батюшка, ой, у меня вот очень жуткое сейчас все дело. У меня вот мой сосед [на финского варится], у меня кредит в банке, у меня там ипотека, у меня вот сын [ангел-хранитель], у меня там еще что-то». А представьте себе, что вы пришли с [той же той], с которой пришел Иаир, — с похоронами. Все. И все стало на свои места. Как положено: Богу Богово, кесарю кесарево.

И вначале идет Божье, и вначале идет то, что спасает нашу душу. Что дает нам жизнь дальше. Для этого надо иметь большое сердце, чтобы услышать слова Бога: «Тот, кто захочет спасти свою душу, погубит ее».

Мы мечемся в своих проблемах, нуждах, бедах между покупкой нового пальто, выходом из положения, между каким-то украшением, каким-то, я не знаю там, новой ванной в квартиру, еще чем. И говорим: «Как же так? Почему же Бог мне этого не дает?» А все, что надо сделать, — это самому без ванной, без украшения, без пальто прийти в Церковь и поговорить с Богом. «Господи, вот я пришел к тебе с ванной. Вот я пришел к тебе со своими котлетами. Вот я пришел с тем, [что меня давно]».

Это, конечно, очень неправильно. И этот человек, Иаир, да? У него все стало на свои места очень быстро, буквально за одну секунду. Вы знаете... я как-то просил вас молиться. Мою соседку сбила машина. Двадцать один год, [самоотдаче] молодой девушке. И вот я говорил недавно с ее отцом.

Он ходит вот по дому. [А вот нож только ты нам взял.] Я говорю: «Зачем мне это все? Для чего? Мне это не надо. Я понимаю уже все». А дома, смотрите, и все сразу стало на свои места. Не надо дожидаться этой ситуации. Расставьте все по своим местам. Давайте подумаем, с чем мне стыдно прийти к Богу.

С видением своих недостатков. «Господи, не ты мне подсказал, не бесы мне указал, а я сам разобрался. Вот здесь я — жидкий холодец, минус. Но я стараюсь, Господи, я прилагаю усилия. Мне тяжело, мне тяжело, но я делаю все возможное, чтобы доказать это себе». Ведь когда приходит к вам ваш ребенок просить прощения, да? Вам важно или просить прощения, или что-то сделать. Вам важно, чтобы это было движение его души, а не чтобы кто-то там в другой комнате гаркнул: «Ну иди извинись». Или там: «Иди, там, принеси чай папе». Важно, чтобы человек сам подумал, разогрел, заварил, принес.

«На, папочка» и «мама, вот я понимаю, я тебя обижаю. Вот я понимаю, извини меня, я вот буду исправляться». Естественно, когда сам человек додумывается, дострадает до этого момента — это для нас, для Бога тоже так же само важно. Наша душа. Но она нужна ему не потому, что отец Андрей гаркнул или потому, что ваш духовник там дал вам волшебный пинок: «Иди кайся». Нет, это должен быть естественный процесс вашей жизни, это должен быть естественный поток вашего покаяния. Я рассмотрел на себя, я понял себя. Вот здесь, здесь и здесь я согрешил или согрешила.

Господи, помоги мне! Вот переложите это на, на, на свою дочку или на своего ближнего. Церковь вообще не занимается тем, что там, как это, раздает квитки своим чадам. У Церкви совершенно другая задача.

Церковь может выступать в роли костылей. Помочь вам, [положить вам]. Мы пойдем с вами, потому что [можем вам идти]. Мы будем рядом, когда вы согнете коленки, если упадете. Мы будем рядом, когда вам захочется пить. Мы поможем найти воду, мы подскажем, где купить платок. Но мы не будем этого делать за вас не потому, что мы злые, а потому что у каждого из вас своя дорога. И умение добывать воду, и знание, где купить [пласты], мы можем вам дать, но добывать воду вам придется самим, потому что там за углом, когда вам опять захочется пить, нас может не быть.

И вы будете добывать воду сами. И нельзя сказать: «А где здесь ближайшая церковь? Ну-ка пусть батюшка меня доведет к источнику, [обожжет] меня там чего-нибудь». Нет, дорогие мои, вам это придется делать самим. Мы можем научить.

Мы можем показать как. Мы пойдем с вами до конца. И мы вот когда приходим во многих местах проповедовать в церковь, они говорят приблизительно следующее: «А почему это вот Господь не может явиться, так и все мои проблемы решить? Ну что, ему жалко, что ли? Что, Богу жалко? Тогда зачем вообще вот это все?»

Нас поставили в одинаковые условия. Мы родились одинаковыми. Ну, за исключением, может быть, там цвета кожи и разреза глаз, да? Мы родились одинаковыми с вами, и все поставлены в одинаковые условия.

Вот пришел ко мне один человек и говорит: «Батюшка...» А я... он очень плохо по-русски говорит, я не мог понять, что говорил этот. «Батюшка, я араб, ну, я мусульманин, я хочу креститься, но сделать это ночью, чтобы никто не видел. Закройте все двери, окна, и можно я буду крестик носить в специальном пиджаке, а не буду вешать на шею?» Я говорю: «Чего это вы?» А он говорит: «У меня все родственники мусульмане, и мою родню убьют, и меня убьют, если узнают». Я говорю: «Так оставайся мусульманином!» Он мне сказал с таким страхом: «Это не религия.

Я не хочу умирать мусульманином». И вот он начал мне рассказывать про свою семью. Он родился в Иерусалиме, в арабском квартале. Его деды были мусульмане, его отцы были мусульмане. Его мама была мусульманин, сестры мусульмане. Казалось бы, человек поставлен в мусульманскую среду, где нет ни луча христианской церкви. И человек, сидя в своем углу, рассмотрел, что он не хочет быть мусульманином, что не хочет. И он пришел к нам просить эти костыли. Он не пришел воевать, как многие люди вот приходят в церковь, знаете, такое впечатление, что они приходят как бы кричать.

«Докажите, что Бог есть». Или там: «Как Бог допускает войну?» Или вот: «Моего ребенка убили. Как Бог такое допускает?» Или еще... То есть люди приходят воевать. Ну, а поскольку, в сущности, воевать [со священником местным], приходится воевать с нами. Знаете, сколько я в свой адрес слышал всего, чего угодно? Проклятий, плевков, обвинений в чем угодно, от разврата до, я не знаю, там, чуть ли не государственного заговора. Негодяй, мерзавец, подлец. А, этот, как его? Растлитель, там еще что, что угодно. Я вот себя поначалу оправдывался, пытался доказывать, а потом мне вот старшие монахи сказали: «Перестань».

Как одна женщина пришла ко мне, говорит: «Я от вас детей хочу». Прямо посреди храма. Я стою вот с крестом, в облачении. «Я от вас детей хочу». Я говорю: «Я... я от вас? Что вы несете? Вы как, вам плохо, вы больны?» Говорит: «Я и бумагу подготовила». Я говорю: «Какую бумагу?» — «Что я к вам финансовых проблем иметь не буду. Что, мол, значит, вы сделаете там свое дело, а я, значит...» Я так кричал, ну, не так кричал, ужас. А я это, пришел к отцу Андрею своему и вот в возмущении говорю.

А он: «Чего?» Я говорю: «Вот!» Говорит: «А! Ко мне одна пришла, говорит: [я на соблазн]». — «Чего соблазн?» — «Ну, быть вашей матушкой». Он говорит: «Да у меня есть одна». Говорит: «Я буду второй». К монахам на Шестнадцатую пришли. Они говорят: «А, тут каждый день приходят такие».

Вот, и поэтому человек приходит не со своими бедами и бесами воевать, а пытается воевать с Богом, потому что, ну, как сказать? Помните, как в школе, да? Когда ты приходишь и получаешь двойку — мне плохо. Это, это обидно [Богу]. А когда весь класс получил двойку, вы типа как бы и не виноваты. Ну, учитель дурак. Злой. Получил, всем двойки поставил. Так человек приходит и говорит: «Нет, Господи, я хороший, это ты плохой. Зачем надо было войну затевать? Зачем заповеди? Зачем это все? А я хороший, я нормальный, как все».

И человек пытается оправдаться, объяснить Богу, что он не виноват, что прелюбодеяние — это неплохо, сейчас так живут. А мясо в пост — ну и что? А злоба — это не от лукавого. Слушайте, что, я один такой?

Вот со мной был случай такой. Я вам расскажу. Так случилось, что мне пришлось [на очень долгое время], не единожды. И в это время в моем доме проживал человек. [Очень происходит со мной иногда.]

[Все, что вы бачу.] На проповеди вот это самое, а сами — понимаете, да? Как понять, как объяснить, что такое? А что тут объяснять — виноват. Давайте я объясню человеку, что у меня вялый желудок, что у меня больная поджелудочная, желчь. Да как-то невнятно это все. Ты священник, ты права не имеешь, потому что [если ты имеешь право, ты говоришь другой человек другой]. Он тебе это позволяет, а нам сам Бог велел. Пришли ко мне люди, говорят: «Батюшка, [я долг стою]». Говорит: «Давай мы тебе левый, левый свет заведем». Ну, левый свет, вы же, люди, может, не знаете, это, ну, еще что называется.

А я тогда, знаете, ну, мы и сейчас не особо там, а тогда ну совсем у нас ничего не было. Я на машине по ночам [кастрюли] возил, я тогда был. Ну, [кастрюли], подвозил людей. Вот. Но потом уже у меня было [это распад], машина, ну, когда петлю сзади накидывают легкую. Вот я уже побоялся, уже деньги были большие, ну, совсем не было денег. И понимаете, я тогда так подумал: вот если я заведу левый свет, узнают люди? А узнают. Скажут: «Нет, это ж Бог тебе завел». О чем мы? Понимаете?

Объясни, что ты там бедный, что монастырь тебе копейки не платит, что я здесь двадцать лет служу, а нам зарплату ни разу не платили. Кого это интересует? Кто будет вдаваться в подробности? Ты виноват.

Поэтому он, также и мы, когда приходим, да, к Богу, чтобы не скулить по поводу того, что ты не виноват. Давайте попробуем честно признаться. Да. Я не просто согрешил, а что я делаю, чтобы исправить этот грех? Не просто вот так. Ну да. Вот, знаете, ко мне один человек пришел и говорит: «А, я алкоголик». Дальше что? Ну, дальше что? Я говорю: «Подожди, но это ненормально». — «Так, ненормально. Дальше что?» Я говорю: «Давай лечиться». — «Не буду. Я пил, пью и буду пить. До свидания». Я говорю: «Подожди, ну, алкоголизм — это же болезнь».

«Так, болезнь, и что? Не хочу лечиться. Все, меня все устраивает». Один человек, женщина, мне говорит... — «А вот ты [пьякуешь], ты же будущая мать». Говорит: «И что? Мне, мне все нравится, мне все вот такое». Я когда-то один раз наслушался такого, не выдержал я там в моей, как называется? Батюшка, черная страница такая. Значит, у нас женщина одна была, у нее сын наркоман. Жуткое дело. Она так плакала, если бы вы видели. А он прямо на кухне раствор сделал, наколол прямо в вену. Она, ну, она говорит: «Хоть выйди из комнаты».

«Ну, не могу я. Ну сын, сыночек мой». Я говорю: «Приведи его ко мне». Ну, он, видно, пришел из оперетты. Вот, ну, внешний вид не... я по себе понял. С кепочкой вот так, знаете, набок. Вот такие штаны. Как вам вообще описать? Ну, ну, ну, когда килограмм картошки можно туда положить, такие болтаются. И вот ам-ам жвачка. И говорит: «И я пришел», — говорит. Я говорю: «[Тебе кто-то мог не знать]». — «И что?» Я говорю: «Ну, это ж грех». — «Дальше что?» Я говорю: «Давай бросать». — «Слушай, — говорит, — Дед Мороз, не лезь в мою жизнь».

Он говорит: Дед Мороз. Говорит: «Не лезь в мою жизнь. Я, — говорит, — был наркоман, буду наркоман и есть наркоман». Я говорю: «Можно вас на минуточку?» Ну, завел его там, где туалет у нас. Так поступил не по-мужски. Долбанул его по голове, он упал, я на него сел и говорю: «Слушай, ты понимаешь?» А он, главное, я ему в нос дал, у него кровь течет. Я говорю: «Ты понимаешь, вот я злой человек, я был злым, есть злой и буду злой, поэтому мне сейчас [по кругу] надо ударить. Понимаешь, вот, вот у меня, вот у тебя приход бывает, приход — это когда ты колоться хочешь, а у меня сейчас, мне сейчас ударить кого надо.

Мне срочно. Я вот сейчас, вот мне сейчас вот срочно кому-то по шее дать надо. Поэтому я тебя два раза сейчас ударю. Не вертись, и я тебя отпущу». Он говорит: «Милиция». Я говорю: «Что, пришла милиция? Я разве мешаю тебе быть наркоманом? Нет. А ты мне не мешай быть злым человеком. Головой не верти». А он говорит: «Что вы делаете?» Я говорю: «[Шея готова, чекани.] Ты наркоман, я злой человек». — «Вы мне делаете больно!» Вот, я говорю: «Сынок. Я тебе сделал больно. То есть это уже касается не только меня, что я злой человек, но и тебя.

Так твои наркотики — это уже не только тебя, но и матери, которой ты десять лет жизни, [заразу], сожрал. У нее волосы седые в тридцать девять, как лунь!» Он такой сел. Ну, я его посадил, платок дал, извинился. Ну, знаете, у меня рука такая тяжелая очень, я редко ударял.

Он так посидел, подумал. Я говорю: «Больно?» Он говорит: «Больно». Я говорю: «А твоей матери в десять раз больнее. Пойдем». И он так начал ходить в церковь немножко, знаете, потом отходил, отходил. Сейчас [Егор сидит в клочке], родил ребенка. А, вот, уже внука вижу. Ребенка мне недавно привел в школу. [Это сто лет back?] Не-не-не. Знаете, у меня сердце билось, когда я его этот самый. Ну, послушай, ему нельзя же, понимаете? Он, он меня просто вот-вот-вот здесь. Понимаете, когда он стоит, вот эта наглая, вот эта жует. И все, он...

Я не выдержал уже, понимаете? Меня аж жуть прошла, когда он заходил. Но парень сразу все понял. «Мне, — говорит, — нос больно». Я говорю: «Твоей маме в десять раз больнее». Он говорит: «Ух ты!» Все, понимаете? Значит, это сразу дошло.

Иногда приходится такие методы применять, чтобы людям объяснить, что это грех — делать больно другому человеку своей жизнью. Помните, как просто описал жизнь Амвросий Оптинский? Ну-ка вспомните. «Всех любить». Ну? Ну, вы должны помнить. «Не оскорблять никого». Ника... «Каяться в своих грехах». Не-не-не. «Всех любить, никого не оскорблять. Никому не досаждать». «Никого не досаждать и всем мое почтение». Посмотрите: всех любить, никого не оскорблять, никому не досаждать. Посмотрите. То есть описание интеллигенции, интеллигентного человека. Человек, способный влиять на вашу жизнь, но никогда не... не делающий этого. Ни в коем случае он тебе вообще не будет назойлив, груб, гневлив, алчен, завистен.

Он всегда первый обрадуется вашим... вашей удаче, чем своей. И всем мое почте... ну, святое, ну, что тут скажешь? Но нам проще жить так, как нам живется. [Плюнули тебе на маршрутке ногу] — плюнь в ответ. Дали тебе по спине — дай в ответ. Обругали матерно — и ты за словом в карман не лезь. Вот это по-нашему, вот это по-нашему. На Привоз приехали — я тебе денег, ты мне картошки. И к Богу так же: я тебе свечку, ты мне повышение зарплаты. Это нам понятно. У нас картофель имеет отношение с Богом, нам понятно.

Вот и представьте себе: свое чадушко вместо стаканчика чая, о котором мы говорили, приходит с этим чаем и говорит: «Бабушка, или там мама, а что мне будет за этот чай? Нет, ты сейчас рассчитайся, а то вдруг ты помрешь, я за чай не получу». Ужас какой, да? Ну, не дай Бог дожить до такого.

Я вот смотрел, вот как американцы воспитывают своих детей. Так они [эту книжку водят]. Значит, помыл пол — десять центов, там постелил кровать — пятнадцать центов. И папа рассчитывает в конце месяца. Вроде бы как, ну что здесь плохого? Что здесь плохого? А любовь где, а? В чем она проявляется вот? В пяти долларах, которые он давал в конце месяца? Любовь где? По любви. По любви что делается? Я себе представляю разговор этого повзрослевшего сына со своим отцом. «Значит, так, папа, у вас больное сердце. Кто будет оплачивать операцию? Так.

Значит, мы берем на себя операцию. Значит, вы нам завещаете свой дом». Ну, надо ж рассчитывать. Представляете себе, папочке услышать такое? «Так, бабуля, вы что, не можете пережевывать твердую пищу? Да. У вас есть деньги? Нет. Ну, жуй твердую тогда».

Он, он ужас, да? И так мы пытаемся общаться с Богом. Ты мне, я тебе, я тебе свечки, ты мне повышение зарплаты, я тебе свою душу, ты мне еще что-нибудь, ты мне, я тебе. Жуть какая, позорище!

Да не приходите и ставьте десять свеч, не позорьтесь перед Богом. А любить Бога никогда не поздно, а? Мы же приходим вот с этим набором, с чего мы начали программу, да? Вот этих котлет, застиранных тряпок, носков, каких-то нужд и печали. Приходим к Богу вот с этим всем возом своего грязного духовного белья. Приходим к Богу и говорим: «Ну, где? Нет, я хочу видеть, где». Ко мне одна женщина... сказала: «Я, я не могу успокоиться, уже сколько лет прошло». Почему? «Я хожу на акафист уже третий раз, а мой сын все равно пьет».

Ого. Я говорю: «Подождите, но-о-о а от меня что зависит?» — «Вы сказали: ходи на акафист, бросит пить». Я говорю... «Да, я третий раз хожу. Где результат?» Я говорю: «Ну, молитвы». — «Зачем? Я пристал: что еще нужно?» То есть вот эти товарно-нормальные, товарно-денежные отношения.

Невозможно с Богом жить без любви. Невозможно с Богом решать свои проблемы с позиции «ты — я». Нельзя у Бога просить ничего, не имея что дать ему взамен. Почему мы ничего не даем Богу? Господь нам здоровьем — мы ему покаянием. Господь нам помощью — мы ему оставление своих грехов. Если мы так, простите, по своему высокоумию не можем от своих грехов избавиться, так из чувства самосохранения хотя бы поменяться. И этого нам, и этого нам не хватает. «Нет, вы со мной [в переводка] считайтесь. Почему у нас тут три акафиста идет, а почему ничего не получилось?»

И она пришла, и акафист состоялся, и молитва была. [Почему никто не бегал по грязи?] Да потому что не было любви. Скажите, без чего не может жить человек? Тело человеческое без чего не может жить? Без крови. Почему нам нельзя есть кровяную колбасу? Это дыхание Божие. «И вдунул Бог дыхание Божие». Что есть кровь нашей души? Любовь. Без любви не может душа жить, не существует она. Так.

[Проживает, живет, хлеб живет.] Не будешь любить — будешь жить, будет жить только тело. Очень многих это устраивает, вы знаете, да. Очень многие довольны всем этим. А чего нет? Как мне одна женщина сказала... Я говорю: «Деточка, а почему у тебя в тридцать пять лет детей нет?» — «Не-не-не-не, я хочу жить для себя. Какие дети? Что вы, нет. Шум, гам. Ой, зачем так?» Прошло пять лет. [Встал ей стол.]

Что случилось? Я где-то минут пять ее [на раздельной речи] добивал. — «Я одна в этом доме, ничего не хочу. Дайте мне мужа, дайте мне детей». Я говорю: «Сейчас, я где-то у меня [замаялся один]. Сейчас, сейчас, сейчас я где-то у меня...»

Заканчиваю то, о чем мы с вами говорили. Приходи к Богу. Надо иметь только одно воспитание — любовь. И, заходя в храм, не рваться к свечной лавке, как будто бы, я не знаю, там выбросили черную икру по дешевке. Вы... знаете, когда отсюда видишь, вы же так себя видите, а мы отсюда вот так вот на тебя смотрим. Заходит человек, перекрестился, причем, знаете, вот так вот. Вот так вот идет. И раз-раз к свечной лавке и очень: «[Иоанн, здравствуйте! Иоаннички], давай, дай». Как дела? Что-то, знаете, тупо интересно очень или там это, вот это вот все.

Взял свечки, пофтыкал. Так вот, еще раз, еще раз. А что дальше, дальше, дальше? А чудес хотел? Я пришел — чудес нет. А представьте, если бы я пришел — и чудеса. Имея все и благодарный Богу за то, что он имеет. А представьте себе, заставили любого человека: вот он только переступил храм — и сразу начать перечислять: «Спасибо тебе, Господи, за то, что я жив-здоров, за то, что родители мои живы или покоятся по-христиански, да, причастили они меня маленького. Спасибо тебе, Господи, за то, что я пришел, за то, что проснулся, за то, что пришел в храм, за то, что увидел свет веры.

Благодарю тебя за то, что у меня крыша над головой, кусок хлеба, работа, профессия. Благодарю тебя, Господи, за то, что у меня столько детей». Вот чтоб при входе в храм человек лет пять перечислял то, чего у него есть, а уже потом, после этого перечисления, начинал жаловаться и просить. А уже что просить, жаловаться уже не на что.

[Имейте этого соседа], эту любовь, и жизнь ваша наполнится еще одним смыслом. Вы будете не просителем у Бога, а вы будете истинным христианином, потому что будете любить не только того, кто вам добро делает. Помните, как в Библии сказано: «Господи, спасающий...» Я вообще-то помню. «Не диво, если спасается, кто любит тебя. Но спаси меня, хладного, покажи на мне чудеса твои».

Вы не представляете, какое удивительное чувство — любить Бога, любить людей. Вот любой человек сюда приходит, да? А ты его никогда нигде не видел. А ты его любишь за то, что он здесь, за то, что он ходит и что-то ищет. Я никогда не видел отца Ионы, знаете, который там, [приход отца Блеона. Ой, гад он просто]. Никогда не видел его, никогда не было у него. [Были у нас в детстве, жил], разные были люди, и которые надоедали, и которые вот какие-то глупые. Ну, я тогда был кто? Я был очень сильный, я ничего сказать не мог.

Мы когда в Иерусалим поехали, у меня была эта мухобойка. Знаете, такая красная. Мухобойка, на полном серьезе, мух бить, знаете? И я людей отгонял. Вот ходил и это... Они спать мне не давали, есть не давали. Он никогда не жалуется. Никогда. «А деточка, а деточка моя, а как ты? Ой, солнышко мое, ой мое, ой мое». Для него каждый человек — подарок, каждое утро жизни — чудо, каждое миг — это особая милость Божья. Но мы же близки к этому. Ну а что здесь? Ну, солнце встало. Ну и что? А что, могло быть по-другому?

Могло быть по-другому. Как с моей соседкой. В пятницу я с ним говорил, в субботу мы ее хоронили. А парень, который держал ее за руку, переходя дорогу, не получил ни одной царапины. А ее перемолотило так, что этот косметолог на нее два часа работал, чтобы [крылью гробу можно было вложить]. А у него ни царапины, понимаете? Вот она жива, а вот слезы отца и матери, и вот ее нет. Могло быть по-другому. И солнце не встанет.

И луна не взойдет. Могло быть по-другому. Так вот, чтобы этого «по-другому» не было. Каждый. Каждый день. Когда-то я у матушки Милании, я уже заканчиваю [с топом], матушки Милании, нашей схимницы, спросил, может, кто-то помнит, да, такая старушка со свечой выходила. Вот, и матушка Ирина была такая. Я говорю: «Матушка Милания...» Она говорит... «Страшно умирать?» Не, она еще так, ну, ходила, ну, тогда так не откровенно, как я говорю. Говорю: «Страшно умирать?» Она, она россиянка, с Самары, по-моему. А нет, она мордовка, мордовка была. Я говорю: «Да, а это?» — «Что?

Ничего не страшно. Я уже пожила, слава Богу. Вот. Уже и много пожила, да. У меня уже все хорошо. Да, мне не страшно. Только рано». Я говорю: «Батюшка, как это рано? Вам же уже не страшно». — «Не страшно, но еще хочу еще эту Пасху встречать. И Рождество встречать. Вот. И наших сестер в схиму как-то тоже хочу. И это хочу. И только и обувку мне надо новую. Ты меня поведешь за обувью?» Я ее водил, мне, а мне косточки, я специально обувь выбираю. «А ты меня поведешь, да? А я так [омо], на машине».

Ей так понравилось. Она никогда на машине не ездила. «А я так [омо], да на машине еду. Ай, завтра меня никто не везет». Вот и вон. И вот она так, да, довольна. «И то хочу. Нет, хочу. Умирать мне [не] страшно. Мне жить, чтобы еще увидеть». Я говорю: «Матушка, а почему вам не страшно?» Она говорит: «Потому что я видела горе. Я посмотрела в суть этого горя, но я горе уничтожила. Потому что я видела боль, и [моя боль последней своей болью последнюю чествовала]. Потому что я видела горе, но [я выжила одну].

Потому что я видела опухшие трупы людей, которые вчера кричали очень. Я видела революцию. Я видела преследования. Я видела расстрелянных монахов». Знаете, это уже [этой книге не] при смерти, уже где-то она уже, уже тяжело вставала, уже другая сестра ее подменяла. Что мне она мне рассказала. Там под Самарой был уникальный монастырь женский. Чем уникальный? Они взяли одну речку, омут. [Богу оно было не надо, она ей не сказала.] И доставали сестры речной жемчуг. Представляете, [школа морячков] была там в этом монастыре. А, и доставали речной жемчуг и специально выкладывали иконы.

И варили на ры-ры-рыбьей чешуе какой-то клей удивительный, который сейчас уже потерян. Всего три иконы находили. И выкладывали все. И вот пришло время [отплывать]. А знаете как? [Когда муть не было] на машинах, а тут тачанки едут. Ну, такие как повозки, но мы ж дети, мы побежали.

Они монастырь берегли. Подплыли, разделись догола. Сестры ежатся, друг об друга прячутся, волосами прикрываются. Они вынесли самую большую икону. [Ведь что к людям? Утешить.] Триста сестер. Триста разных людей. Схимницы, монахини, послушницы, хороших, скандальных, добрых, злых. А все это не важно. Вот, и живи. Живи. Радуйся, солнце. Даже шагу не отошли. Даже шажочка, даже плечом не дернулся. А игуменья подошла и всех начинает благословлять на новую жизнь. «Деточки, сейчас будем, сейчас корабль пойдет, сейчас будем плавать». Та-та-та-та-та-та-та. [И триста человек приняла монастырь.] А потом двое суток эти тачанки стояли и не давали похоронить тела монахинь.

[Ни в дух, ни в плед.] А мы в камышах лежим и видим все это дело. Все видели. Дети, дети. Вот эти люди, эти монахини, мы даже имени их не знаем. Они имеют сердце Господне. Они умели любить! Не напоказ, не на телевидении, не соседке рассказать, какая ты христианка, не выпендриться перед всеми. Они умели любить.

И жизнью своей это подтвердили. Триста человек, которые даже не посмотрели в сторону тачанок. Как эти, как армейцы бесновались: «Ну что вы, сумасшедшие? Ну плюнь на иконы, иди домой, иди, давай, мы никому не скажем, а этих расстреляем. Никто не узнает. Иди, давай, ну!» Помните, как в житиях святых описывают, когда царь тащит Христину, говорит: «Принеси жертву богу». Помните, я вам рассказывал, что такое жертва богу? Я вам сейчас расскажу. Вот стоит статуя Аполлона, [а тут убью]. Берешь смолу, смолу. Ладно. Ну так получилось. Все. Иди домой. И мучить тебя никто не будет, убивать, [Господи Бог].

Иди домой. Важно одно. Как? Люди жизнь свою ложили. [Научно меня так соглашаются.] Люди умирали, ложились на плаху. [И начали говорить, пусть Бог встает.] Ну, убьем.

Знайшли помилку в тексті? Повідомте нам

Маєте питання? Поставте його в бесіді — відповідь знайдеться у словах отця Андрія. Запитати